Император Пограничья 23 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Теперь шесть княжеств приносили значительный доход. Бастион заработал, а Гаврилов Посад позволял стабильно добывать Реликты. Аудиторский приказ Артёма Стремянникова выжал из казны каждую спрятанную копейку. Союзная сеть от Урала до Твери обеспечивала торговые пути и поставки. Экономика наконец стала достаточно ликвидной, чтобы попробовать побороть Левиафана под названием «крепостное право».

Семнадцатого апреля я собрал совещание в большом зале княжеского поместья в Угрюме. За длинным дубовым столом, на который падал дневной свет из трёх высоких окон, сидели десять человек. Артём Стремянников справа от меня, с неизменной стопкой бумаг, напротив — его дядя, Пётр Павлович Стремянников с чистым блокнотом и двумя остро отточенными карандашами. Германн Белозёров рядом, встревоженно протирающий очки. Крылов, прямой как шомпол, скрестил руки на груди. Коршунов ссутулился над чашкой чая, выглядя сонным. Захар занял место в конце стола, откуда видел всех одновременно. Из Мурома приехали Безбородко в новом графитовом пиджаке, который жена наконец убедила его носить, и сама Екатерина Терехова в элегантном платье. Из Костромы прибыли Черкасский, плюхнувшийся на стул с привычной непринуждённостью, и Полина Белозёрова, севшая рядом с отцом.

Я начал издалека, но не из осторожности, а из необходимости выстроить общую картину для людей с разным опытом и кругозором.

— За последний год я изучил четырнадцать трудов по экономике, социологии и государственному управлению, — сказал я, положив ладони на стол. — Разговаривал с Артёмом Николаевичем, — ободряющий кивок Стремянникову, — с главами Податного, Земледельческого и Дорожного приказов, с купцами первой гильдии и с деревенскими старостами. Выводы везде одинаковые. В наших шести княжествах существует проблема, которую нельзя решить косметически.

Я перечислил пять пунктов один за другим, не торопясь, давая каждому осесть в головах слушателей. Крепостная зависимость тормозит рынок труда: крестьянин привязан к поместью, не может переехать, устроиться на фабрику, уйти в город на стройку. Рабочая сила стоит на месте, а экономика княжества движется медленнее, чем могла бы. Меньше торговли, меньше промышленности, меньше оборота, меньше налогов. Принудительный труд убивает сельское хозяйство: крестьянин, лишённый свободы и защиты, не станет улучшать землю, вкладываться в инструмент или осваивать новые приёмы обработки земли. Зачем, если половину урожая заберёт барин, а другую половину — следующий барин, которому тебя перепродадут? Я привёл цифры из доклада Стремянникова: средняя урожайность на вольных землях Твери, принадлежавших княгине Разумовской, превышала урожайность на помещичьих полях Владимира на двадцать три процента при сопоставимом качестве почвы. Далее шла системная слабость. Княжество с крепостной экономикой хуже снабжает армию, медленнее модернизируется и проигрывает конкуренцию более мобильным западным державам, у которых свободный рынок труда давно стал нормой. Управление государством кривое: княжество не контролирует деревню напрямую, а действует через помещиков, которые собирают подати, вершат суд и по сути являются посредниками между казной и народом. Единой правовой рамки для крепостных не существует вовсе. Вместо неё — набор запретов, частных практик и местных обычаев, от которых Пётр Павлович хватался за голову всякий раз, когда пытался свести их в единый документ.

И наконец, хронический риск бунтов. Я перечислил три случая за последнее десятилетие: восстание шахтёров в Нижнем Новгороде, где людей Демидовых перебили собственные рабочие; крестьянский бунт в Астрахани, подавленный княжескими магами; поджоги помещичьих усадеб в Рязани, продолжавшиеся три месяца. Система держит деревню в подчинении, но одновременно превращает её в пороховую бочку.

— Исходя из этого, — произнёс я, обведя взглядом стол, — нам нужна полная отмена крепостной зависимости во всех шести княжествах. Вначале переход с барщины и оброка на аренду земли, а затем передача земли в собственность крестьян. Создание свободных фермеров, которые пополняют казну и стимулируют экономику.

Тишина длилась ровно три секунды. Потом заговорили почти все одновременно.

Я поднял руку, и гул стих.

— Здесь я вижу минимум пять вопросов, которые нам предстоит решить. Начнём с первого: личная свобода и механизм перехода.

Германн Белозёров заговорил первым. Казначей выпрямился, сложил руки перед собой и предложил осторожный вариант, взвешивая каждое слово.

— Прохор Игнатьевич, освободить крестьян лично мы можем указом. Вопрос в том, что произойдёт на следующий день. Если помещик в разгар посевной теряет всех работников, урожай погибнет. Я предложил бы переходный период. Два-три года так называемого временнообязанного состояния: крестьянин получает бумагу о свободе, но продолжает нести прежние повинности, пока казна не подготовит арендные договоры и не проведёт межевание.

Логика была понятной. Белозёров думал о стабильности, о том, чтобы система не рухнула в один день. Казначей по натуре был человеком, который предпочитал плавное течение резким поворотам.

— Германн Климентьевич, — ответил я, — если крестьянин получил бумагу о свободе, но ходит на барщину, он не свободен. Вы подменяете содержание формой. Через два года такого «переходного периода» помещики найдут способ продлить его на пять, потом на десять, а крестьяне озлобятся. Им пообещали свободу, а ничего не изменилось.

Белозёров открыл рот, чтобы возразить, но я продолжил:

— Никакого промежуточного статуса. С момента указа крестьянин переходит на арендный договор. Если помещик теряет рабочие руки в сезон, он нанимает тех же людей за деньги, как свободных работников. Это и есть рынок.

Артём Стремянников поднял голову от своих бумаг, постукивая карандашом по столешнице.

— А если арендные договоры не готовы к моменту указа? Сотни деревень, тысячи участков. Физически невозможно подготовить документы за неделю.

Вопрос был практичным и своевременным. Я повернулся к Петру Павловичу, с которым предварительно уже обсуждал этот вопрос.

Стремянников-старший оторвался от записей и ответил ровным голосом, каким зачитывал бы судебный акт:

— Типовой арендный договор. Стандартная форма, которую заполняет казённая комиссия на месте. Не нужно индивидуально согласовывать каждый контракт. Шаблон и комиссия из трёх человек: казённый чиновник, крестьянин-арендатор и представитель помещика. Подписали, зарегистрировали в земельном реестре, перешли к следующему двору. На одну деревню уходит день, максимум два.

Артём кивнул, удовлетворённый ответом. Я перешёл ко второму блоку.

— Второй вопрос. После года аренды я намерен издать указ о передаче земли крестьянам в полную собственность. Помещикам, которые подчинились реформе, будет выплачена компенсация из казны по справедливой оценке. Помещики, которые саботировали реформу, столкнутся с конфискацией без компенсации.

Артём Стремянников отложил карандаш и посмотрел на меня взглядом, который за полтора года совместной работы я хорошо научился распознавать. Так финансист смотрел, когда собирался сказать нечто, что мне не понравится, но что мне просто необходимо услышать.

— Прохор Игнатьевич, если конфисковать землю даже у, как вы их назвали, «саботажников», без выплат, каждый помещик в Содружестве, включая тех, кто нам лоялен, решит, что собственность больше ничего не стоит. Что вы в любой момент можете забрать всё. Союзники начнут прятать активы. Инвесторы уйдут. Купцы из соседних княжеств перестанут вкладываться в наши территории, — Артём выдержал паузу. — Это удар не по врагам. Это удар по экономике.

Белозёров немедленно подхватил, наклонившись вперёд и расправив пенсне обратно на носу:

— И даже если платить всем честно, Прохор Игнатьевич, мы говорим о тысячах хозяйств. Миллионы рублей. Бастион и шахта приносят много, но не бесконечно. Каждый рубль, ушедший на компенсации, не пойдёт на армию, на строительство, на школы.

Я выслушал обоих. Артём был прав. В прошлой жизни я решал подобные вопросы проще: указ, перераспределение, непокорных в цепи. Земли было больше, чем людей, моё слово подкреплялось армией, какой не было ни у одного вассала, а дворяне ещё не набрали того политического веса, который имели здесь. Другие правила. Другое время.