Император Пограничья 24 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Гвардейцы развернулись к новому противнику, который уже вовсю наседал на ошалевших бойцов Детройта. Громовержцы поднялись на изготовку.

Я повернулся к Голицыной и Сигурду.

— Василёк, исследовательский блок весь твой. Бери всё, что увидишь: документы, мнемокристаллы, образцы. Учёных постарайся брать живыми, кто будет рыпаться, не церемонься.

— Поняла, — отозвалась она ровно.

— Сигурд, прикроешь её. По дороге заглянете в тюремный, посмотрите, кого можно вытащить. Берите всех, разберёмся позже.

Швед коротко кивнул, перехватил секиру и приобнял княжну за плечо. Эйдолон вокруг тела не гас, а наоборот, наливался плотностью, будто зверь уже почуял запах настоящей охоты.

Я развернулся в дальний конец коридора и быстрым шагом направился к бронированным переборкам ритуального блока, на ходу вытягивая Фимбулвинтер из ножен. Лезвие из Ледяного серебра отозвалось в ладони знакомым холодом, и иней лёг на пальцы первой тонкой коркой. Грохот Громовержцев у меня за спиной отдалялся, и каждый шаг приближал меня к человек, с которым я очень давно мечтал закончить наш разговор.

Двадцать минут назад.

Тревожная сирена пронзила бетон сверху, просочилась сквозь толщу земли и добралась до камеры тонким ноющим звуком. Узник поднял голову с пола и прислушался. Где-то наверху рокотали автоматы, потому что от грохота с потолка тонкими струйками сыпалась каменная пыль. Он сел, опираясь спиной о стену, и подтянул к груди закованные в аркалий запястья.

Кто-то всё-таки добрался до Чёрного Вигвама и встретил здесь серьёзный отпор. В груди несмотря ни на что полыхал жар надежды, не имевший права гореть в нём. Не после того, что он совершил.

Узник мог бы сказать себе, что наверху работает полицейская облава, или конкуренты Гильдии, и любое такое объяснение годилось лучше, чем то, которое билось у него в груди. Разум подкидывал различные варианты, но сердце не слушало разума, упрямо надеясь, что в этом мире нашёлся человек, которому есть дело до его жизни.

Грохот наверху нарастал. Очереди с глухими низкими ударами сменялись долгим молчанием, потом возобновлялись снова, и узник по этому ритму понял, что наверху вовсю воюют. Так его собственная охрана не стреляла никогда: у людей Соколовского работа шла тихо, точечно и без длинных очередей, а наверху сейчас явно палили всерьёз.

Оторвав его от пустых размышлений, загромыхали ботинки в коридоре. Бронированная дверь камеры распахнулась с тяжёлым лязгом, и в проёме встали четверо. Не охранники с предыдущей смены, а новые, в полном боевом снаряжении и с оружием наперевес. Командир сделал короткий жест рукой, и двое других шагнули внутрь.

— Подъём, пташка, — раздражённо и отчасти нервно буркнул командир. — Тебя ждут.

Узник попытался сопротивляться, когда его подняли с пола за подмышки, но это не принесло никакой пользы. Как и всегда. Десятилетиями его таскали в самые разные места внутри комплекса, и он научил себя одному: чем меньше дёргаешься, тем меньше времени уходит на дорогу. Его повели по коридору, и босые ступни шлёпали по холодному бетону, оставляя за собой едва видимые следы.

Посреди очередного коридора воздух поменялся, став тяжёлым, как будто дышать приходилось через ткань. По стенам и полу тянулись бледно-зелёные рунные контуры, сходившиеся в узловых точках. Узник не видел такие схемы до этого, но всё же смог оценить работу: серьёзная защита периметра, рассчитанная на сдерживание мощных направленных воздействий снаружи и на гашение выбросов изнутри, если что-то пойдёт не по плану.

В круглом просторном зале горели шестнадцать кристаллических матриц высотой по пояс взрослому мужчине. Они стояли по периметру, образуя широкое кольцо вокруг низкой массивной платформы в центре. Над платформой нависали поворотные рычаги и выдвижные штанги с насадками, и узник посмотрел на них без особого интереса. Там поблёскивал привычный набор лезвий, зажимов, игл и прижигающих наконечников, ничего нового он там для себя не нашёл, поскольку всё это перепробовали на нём за прошедшие годы по несколько раз.

У дальней стены возвышался Виссарион Соколовский. Лицо у него было сосредоточенное и спокойное, как у хирурга, готовящегося к операции, которую он делал тысячу раз.

Узника положили на платформу спиной. Защёлкнулись зажимы на запястьях, на щиколотках, на бёдрах, плотный ремень лёг через грудь и прижал лопатки к холодному металлу. На лоб опустилась широкая скоба, придавив затылок к углублению, и шевельнуть головой стало совершенно невозможно. Вместо аркалиевых цепей ему на горле закрепили аркалиевый ошейник. Не то чтобы узник рассчитывал, что враги забудут лишить его магии, но никогда не знаешь, в какой момент человеческий фактор даст о себе знать.

Соколовский подошёл ближе и наклонился над платформой. Голос его прозвучал негромко, с деланным спокойствием человека, игнорирующего факт боя буквально у них над головой.

— Тебе досталась честь, которую заслуживает не каждый, — произнёс биомант. — Ты много десятилетий мне сопротивлялся. Сегодня всё-таки послужишь делу. Благодаря твоей жертве мы спасём всё человечество. Земля переживёт все следующие Гоны, потому что мы обретём оружие, источник которого лежит сейчас на этой платформе.

Узник смотрел в потолок и молчал. Слова Верховного целителя доходили до него, гул из соседней комнаты сквозь приоткрытую дверь. Он различал смысл, но не находил в себе желания откликнуться. Даже проклинать этого человека особо не хотелось. Эмоции притупились за долгие годы. Тем более, что подобную бредовую риторику он слушал далеко не в первый раз.

Жертвой во спасение человечества Виссарион оправдывал любую мерзость, ради которой ломал тела своих подопытных, сводил их с ума и продавался кому угодно, лишь бы получить ещё один кристалл Эссенции, ещё один Реликт, ещё одного носителя редкого Таланта. Узник за годы наслушался этих речей с таким избытком, что давно перестал на них реагировать.

Тем более, он заслужил всё то, что собирался сделать с ним Соколовский, и то, что Гильдия делала с ним до этого. Привычная, давно сросшаяся с ним самим мысль подавила любой внутренний протест, как тяжёлое одеяло. То, что он совершил когда-то очень давно, в прошлой жизни, перевешивало любое возможное искупление, и узник знал это с тех пор, как впервые вспомнил себя. За прошедшие десятилетия эта мысль приросла к нему намертво и стала такой же неотделимой от него частью, как собственное имя, которое он давно никому не называл. Гильдия творила с ним только то, что он заслужил, и кто-то ведь должен был расплачиваться за содеянное, а он подходил для этой роли лучше, чем кто-либо ещё.

У дальней стены, за спиной Соколовского, замер доктор Маршан с папкой бумаг под мышкой и скрижалью в руке. Виссарион, не оборачиваясь от пульта, бросил ему через плечо короткое распоряжение:

— Леон, забирайте основной архив и протоколы серий и уходите в лабораторию. Цикл я запущу сам, ваше присутствие здесь больше не требуется. Если нас прервут до завершения, документы должны остаться у вас, а не сгореть вместе с этим зданием. Собирайте всё и уходите через запасной тоннель, не мешкая.

Маршан коротко кивнул, прижал папку к груди и торопливо вышел через боковую дверь в направлении исследовательского блока. Шаги его стихли в коридоре раньше, чем за ним успела захлопнуться тяжёлая створка.

Соколовский отступил на шаг и махнул рукой. Шестнадцать кристаллических матриц по периметру откликнулись низким гудением, набирающим тон. Рунные контуры на полу разгорелись ярче, и зелёный свет залил зал, превратив тени на стенах в чёткие чёрные узоры.

Сверху на узника опустилась первая штанга. Маленькое лезвие из тёмного металла прошло по правому предплечью длинным ровным надрезом, от локтя до запястья. Кровь потекла в желоб, врезанный в платформу, и узник посмотрел на собственную руку с тем же отстранённым любопытством, с каким смотрел бы на чужую.

Вторая штанга подвела к его груди прижигающий наконечник. Раскалённый металл вошёл в кожу под левой ключицей, и плоть зашипела, выпустив тонкий белый дымок. Пришла давно знакомая боль, и узник встретил её как старого друга. Из тех, что годами не могут вернуть занятых денег, заваливаются среди ночи без приглашения, едят за двоих и долго рассказывают о своих неприятностях, не давая хозяину вставить слово, а на прощание уверяют, что без них он бы давно пропал со скуки.