Я машинально перебирала бумаги на столе, не читая ни строчки. Мысли путались, возвращаясь к совету, к вопросам Грейфолла, к одобрительным кивкам Лайфера и неожиданно тёплому взгляду ведьмы. Всё это ещё не улеглось внутри, не разложилось по полочкам. Казалось, я стою на краю доски перед прыжком в омут и только жду, когда кто-то скажет «пора».
Дверь открылась без стука.
Я сразу почувствовала чужое присутствие, даже раньше, чем подняла взгляд — воздух в кабинете будто уплотнился, стал тяжелее, насыщеннее. Маралиан Грейфолл вошёл спокойно, уверенно, как хищник, который не сомневается, что находится на своей территории. Его человеческий облик уже не обманывал меня так, как в первые дни. Я знала, что под этой оболочкой скрывается нечто куда более опасное и куда более древнее.
Команда напряглась почти синхронно. Бран и Тир выпрямились у стены, Сайра перестала изображать расслабленность, Джек отложил карандаш. Даже Эльвина подняла голову от своих бумаг.
Мэр окинул взглядом всех по очереди, задержался на мне и коротко кивнул.
— Решение совета, — сообщил он без прелюдий. — Мы готовы его огласить.
Я замерла. Сердце неприятно кольнуло, будто я заранее знала, что лёгким этот разговор не будет. Внутри у меня всё сжалось. Я поймала себя на том, что уже готовлюсь к удару, как человек, привыкший к плохим новостям больше, чем к хорошим.
— Совет постановил объявить голосование по поправкам к закону о защите слабого, — продолжил Грейфолл. — Голосовать будет исключительно человеческое население Кросса.
В кабинете повисла напряженная пауза. Даже старые часы на стене вдруг стали слишком громкими.
В первые секунды я даже не разозлилась. Сначала пришло растерянное удивление. Будто кто-то аккуратно подкапывал землю под ногами и делал вид, что это нормальный ход событий.
— Что значит исключительно человеческое? — медленно переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна злости. — Монстры — такие же жители города. Они так же подвержены последствиям этого закона.
Я знала ответ ещё до того, как он его озвучил и всё равно задала вопрос. Потому что иногда нужно услышать подтверждение вслух, чтобы позволить себе на него злиться в полной мере.
— Именно поэтому они и не голосуют, — спокойно отрезал Грейфолл. — Закон направлен на защиту тех, кого априори считают уязвимыми — людей. И так очевидно, как проголосуют монстры, а их численность выше.
Слово «уязвимые» кольнуло особенно больно. Я вдруг ясно осознала, насколько однобокой была эта логика. Как будто монстры не истекают кровью, не слепнут, не калечатся, не боятся. Как будто их боль — это допустимый побочный эффект.
— Это дискриминация, — сказала я уже резче, не пытаясь сгладить тон. — Вы делите город на тех, кто имеет право решать, и тех, кому остаётся только терпеть.
Дракон посмотрел на меня внимательно, без насмешки, без раздражения. Почти устало.
14,2
— Это политика, мисс Эверхарт, — наконец произнёс он. — Если вы сумеете добиться поддержки своей инициативы среди человеческого населения, совет рассмотрит возможность общего голосования. До тех пор вам придётся заняться агитацией. Совет организует процедуру и отходит в сторону. У вас есть два месяца.
Два месяца.
Это прозвучало, как приговор и как вызов одновременно. Я почувствовала, как внутри меня сталкиваются усталость и упрямство. Та часть, которая ещё недавно хотела просто пережить ссылку и уехать, и та, которая уже не могла сделать вид, что это не её проблема.
— Удачи, — добавил Грейфолл сухо и вышел, оставив за собой ощущение сквозняка, хотя ни одно окно не было открыто.
Дверь закрылась, и с ее щелчком всё внутри меня наконец сорвалось с цепи.
— Два месяца! — я резко развернулась, отшвырнув папку на стол. — Два месяца убеждать людей, что лечить других — это не просто риск, а обязанность! Что врач — не фарфоровая статуэтка, которую нельзя трогать! Да это же фарс, а не реформа!
Я ходила по кабинету, размахивая руками, чувствуя, как злость ищет выход, как кипит кровь.
— Голосовать будут только люди, — продолжала я, уже почти шипя. — Конечно. А монстры пусть сидят тихо и благодарят за то, что им вообще разрешили дышать!
Я ходила по кабинету, чувствуя, как напряжение ищет выход. Хотелось кричать, спорить, ломать что-нибудь не очень ценное. Хотелось, чтобы всё было проще. Честнее.
Где-то в глубине мелькнула предательская мысль: ты же сама хотела просто отсидеться. И от этого стало стыдно. Потому что теперь я знала — не смогу.
— Айви, — мягко вмешался Джек, поднимаясь со стола. — Стоп. Ты сейчас либо взорвёшься, либо скажешь что-нибудь, о чём завтра пожалеешь. Мы с тобой и за тебя.
Сайра хмыкнула и кивнула.
— Он прав. Гнев — отличное топливо, но плохой рулевой. Ты уже сделала невозможное — заставила этих снобов шевелиться. Теперь просто нужно довести дело до конца.
Я остановилась, упёрлась ладонями в стол и глубоко вдохнула. Злость не ушла, но перестала быть неконтролируемой.
Я огляделась.
Эльвина стояла всё там же. Без улыбки. Без привычной вежливой маски. Она смотрела не на меня, а куда-то в сторону, будто прокручивала в голове собственные выводы. Это было… Странно. И почему-то тревожно.
— Ты как? — спросила я, поймав её взгляд.
— Нормально, — ответила она коротко. Слишком коротко для той, кто обычно распространяет дружелюбие и вежливость налево и направо. — Я подготовлю списки. Контакты. Районы. Если вы собираетесь агитировать, нужно знать, с кем именно говорить.
Это было почти проявлением поддержки. Почти.
Бран кашлянул и шагнул ближе.
— Мы тебя проводим, — сказал он. — Сегодня лучше не идти одной.
— И завтра, — добавил Тир, бросив взгляд на дверь. — Город не любит, когда в нём что-то меняют. Особенно, если это делает приезжая.
Я устало усмехнулась. В груди поселилось странное чувство — смесь страха и решимости.
— Значит, всё началось, — пробормотала я больше себе, чем им.
Город ещё не знал деталей, но я чувствовала это кожей: где-то уже недовольно шептались, где-то злились, где-то боялись. И кто-то наверняка решит, что проще всего остановить не идею, а человека, который её принёс.
Я подняла голову.
— Ладно, — сказала я уже спокойнее. — Пойдём домой. Завтра у нас будет много работы.
Я уже ощущала надвигающуюся усталость и вес будущих бессонных ночей на своих плечах.
14,3
Неделя пошла, как один суматошный день: быстро, нервно и безжалостно ко сну. В любую свободную минуту, а свободными они становились разве что в мгновения между клиентами — я писала, чертила схемы, вычёркивала ненужное и снова писала. План должен быть не идеальным, а жизнеспособным. Не красивым на бумаге, а эффективным в городе, где у каждого второго либо клыки, либо когти, а чаще и то и другое.
Список, который составила Эльвина, лежал передо мной почти постоянно, постепенно покрываясь пометками, стрелками и сомнительными восклицательными знаками.
Пекарь Кловер первый в списке и самый очевидный выбор. Его лавки были по всему Кроссу, от шумных кварталов до тихих улиц вроде моей. Хлеб у него покупали в основном люди, и попутно обсуждали в очереди у прилавка новости, сплетни, слухи. Там формировалось мнение, там же оно и крепло. Если Кловер скажет, что поправки разумны и не страшны простым обывателям, половина города согласится, не задумываясь.
Я задержала взгляд на его имени дольше остальных. Дальше шли более сложные фигуры.
Актриса театра — любимая, обожаемая и при этом одинаково принимаемая обеими сторонами города. Врач Мортимер, который спасал жизни так же буднично, как другие пьют утренний чай. Педиатр Москитин — имя, которое произносили с доверием и тревогой одновременно. Судья Тру и констебль Хваткова, чьё слово для человеческой части Кросса было почти законом. Им верили бесприкословно.
