Император Пограничья 27 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

И всё же ремесло пересилило страх. Едва Хоакин поднялся, язык сам потянулся к привычному: пролепетать благодарность, поклясться в вечной верности, прилепиться к тому, в ком он наконец опознал главного.

— Я тебя спас, а не усыновил, — раздражённо обронил длинноносый, не оборачиваясь.

Дальше закрутилось быстро. Командир мотнул головой в сторону арки, и двоих уцелевших техников из служебного помещения погнали к пульту. Карлоса не тронули и не позвали: резидент уже заматывал простреленное плечо, отмахнувшись. Своё дело он сделал, а дальше отряду был ни к чему. Сапёр, тот, что в машине нянчился с проводами, задержался у входа на лишнюю минуту: пристроил под порогом плоский брусок, протянул волосок растяжки, хмыкнул себе под нос. Гостинец всякому, кто сунется в погоню. Арка налилась светом, отряд шагнул в неё и поволок Хоакина за собой.

Дрожащий, перепачканный в подсыхающей чужой крови, психометрист успел разобрать буквы на стене первой станции. Варшава. Большой Бастион, гудящий в полную силу. Дальше счёт сбился. Их кидало из арки в арку, над каждой горели незнакомые письмена, людская речь под сводами менялась с каждым прыжком. Город, потом ещё город, а потом он бросил считать. Отряд уходил цепочкой, отряхивая с хвоста любую возможную погоню, и, когда у Хоакина окончательно поплыло перед глазами, его выпихнули в последнюю арку — в выстуженную подземную залу неведомой северной страны, имени которой он не знал.

Так перепуган он не был ни разу в жизни. И, против собственной воли, так заворожён.

Прототип тепловоза не ехал.

Третье утро подряд я торчал у испытательного стенда в сборочном цеху и смотрел, как наша главная драгоценность выкидывает фокус за фокусом. Машина, в которую ушло больше усилий и денег, чем в иную мануфактуру, дёргалась, выползала на короткий отрезок рельса, тащила за собой три гружёные платформы и глохла, не одолев и тридцати шагов, плюясь сизым клубом гари. Двигатель чихал, передача отзывалась дурным железным воем, по корпусу прокатывалась такая дрожь, что на дальнем верстаке подрагивал инструмент.

Узлы стекались сюда с двух Бастионов, а также из-под моей собственной руки, и каждый исправно вносил свою долю в общий провал. Двигатель пришёл из Великого Новгорода. Он привык толкать суда по воде, ровно и тяжко, а на рывках рельсового хода захлёбывался под нагрузкой и рвал передачу. По крайней мере, так казалось мне, человеку далёкому от этой науки. Корпус и ходовую отлили в Москве, где трамваи бегают по мостовым не первый десяток лет; москвичи дело знали, да только рама, рассчитанная под лёгкий городской вагон, под нашей тушей отзывалась изматывающей дрожью. А рунный контур, который я насадил на двигатель собственноручно и от которого ждал лишней трети тяги, на деле плыл от жара: чем сильнее разогревалось железо, тем хуже руны держали резонанс, и обещанная треть оборачивалась сущим капризом.

Манфред Фишер стоял рядом, белый, как извёстка на стене за спиной, с лицом человека, которого пустили проститься к умирающему. Дело всей жизни глохло у него на глазах, прилюдно. Рижанин годами грезил об одном: сшить рельсами не шахту со складом, а живой город с живым городом. И вот его мечта чадила на стенде, не трогаясь с места.

— Говорил же, — проворчал Бирман, не поднимая глаз от инструментов. Злорадства в нём не было — лишь усталое упрямство человека, который всё знал наперёд. — Говорил, что поезда эти добром не кончатся. Котёл выкинули, кочегаров выкинули, а нутро у машины каким было дурным, таким и осталось. Тот двигатель заточен под воду, князь. Он рельсу в глаза не видел.

Бирман был из тех, кто и на сотворение мира поглядел бы сощурясь и заметил, что в чертеже ошибка, материал сырой, а сроки давно сорваны. Спорить с ним было бессмысленно, как с погодой. Я задавил привычный монарший позыв рявкнуть и потребовать ответа, отчего не едет, и заговорил ровно, по-солдатски.

— В Москве трамваи бегают по рельсам не первый десяток лет, Манфред. — Я кивнул на дальнюю стену, за которой уходила в сумрак трасса. — Колесо по рельсу катится, эту задачу решили давным-давно, без нас с тобой. Так что вопрос не в том, поедет машина или нет. Поедет. Вопрос в другом: сколько правок мы в неё всадим, прежде чем она пойдёт ровно.

Фишер вскинул на меня глаза, и впервые за всё утро в них блеснуло что-то живое помимо отчаяния.

Я знал, о чём толкую. В прошлой жизни мне доводилось прогонять зелёных рекрутов через один и тот же приём по полсотни раз кряду, пока разворот в строю не переставал рассыпаться, пока рука сама не находила древко, а нога упор. Тогда тоже хватало ворчунов, божившихся, что мужичьё к ратному делу не годно от рождения. Через три месяца это мужичьё стояло насмерть там, где иная родовитая дружина показала бы спину. Безотказность не родится с первого раза. Её вытачивают повтором, и тепловоз в этом смысле ничем не отличался от пехотинца.

— Значит, так. Разбираем по узлам, — я рубанул ладонью по холодному боку машины. — Каждый отвечает за своё, и спрос с каждого свой. Двигатель чужой, так что, Манфред, это на тебе. Пиши тому начальнику производства, пусть доводят его под рельсы, а не под волну или присылают своего человека на пусконаладку. В чём там беда, тебе виднее, мне нужен результат. Бирман, ходовая на тебе. Что пришло из Москвы — перебрать и, где надо, переделать под наш вес, здесь, на наших станках. Скажешь, чего не хватает, достану. Контур беру на себя.

Фишер открыл было рот, чтобы уточнить, но я уже знал, что он скажет, и знал, что разберётся сам.

Рунный контур я переписывал всю ночь, в одиночку, под скрип карандаша и ровное гудение светокамня в лампе. Просидел до серых сумерек.

Беда крылась не в замысле, а в раскладке. Замысел был верен изначально: обычный двигатель на солярке тащит весь состав; руны лишь помогают — дают треть к отдаче да срезают расход. Кристалл — не сердце машины, а костыль. Чиркнет в бою осколок по рунной нити, лопнет кристалл — машина не обратится в мёртвый чугун посреди поля, под когтями Бездушных, а поползёт дальше на голом топливе. Медленнее, но до места доедет. Деградация вместо отказа — на этом стояло всё, к чему я когда-либо прикладывал руку.

Подвела раскладка. На генераторе я укладывал руны «паутиной» — каждая связана не только с соседними, но и с противоположными узлами через центральную ось. На стационарной машине бастионного генератора это работало: нагрузка распределялась равномерно, резонанс держался стабильно. Здесь я по привычке пустил цепочкой и прогадал. Двигатель тепловоза не генератор: мощность скачет на разгоне, падает на стоянке, и в этих перепадах цепочка рвала резонанс именно там, где он был нужен — обещанная треть оборачивалась пустым капризом. К рассвету я переложил контур той же паутиной, только в масштабе меньшего железа.

Новгородцы перебрали двигатель и прислали назад на третьи сутки, f я уложил на пересобранную машину тот самый новый контур, что переделывал ночью. Бирман за то же время выточил подшипники и клапаны, ворча и не подпуская к ним никого. На четвёртый день тепловоз опять выкатили на стенд.

Двигатель загудел ровно, без единого чиха. Рычаг я толкнул сам. И машина пошла — потянула три гружёные платформы, набрала ход, удержала его, не рванув передачу и не взвыв железом. Дрожь не пропала, но осела до ровного рабочего гула, того самого, что сперва бьёт в подошвы, а через минуту перестаёт существовать. Состав одолел весь отрезок, мягко притёрся к тупику и замер, урча вполголоса, будто сытый зверь над миской.

В цеху сделалось тихо. Бирман снял очки и сухо кивнул — у него это означало высшую степень похвалы. У Фишера же тряслись руки. Я зацепил это краем глаза. Тряслись они не от давешнего страха за гибнущее дело — от восторга. Человек столько лет держал свою задумку взаперти, и вот увидел, как она катит по рельсу собственным ходом. Манфред стоял, не отрывая глаз от машины, губы у него подрагивали, но ничего не говорил. Потом всё же нашёл слова.