Император Пограничья 29 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

С этого узелка потянулась вся нитка исполнителей, и оказалась она составлена из людей, которых по отдельности заподозрить не додумался бы никто.

Ночью сторож за пару рублей впускал в канцелярию «племянника из конторы» и не допытывался, куда тот ходит по тёмным этажам. Уборщица выносила на задний двор «ненужную папку». Секретарша за те же алтыны подменяла в подшивке лист: «так велено сверху, а перечить себе дороже». Паук не показался в лицо никому из них: задание приходило запиской, плата — конвертом в условленном месте, а тот же ночной «племянник», что таскал бумаги, и сам не знал, чью волю разносит.

Гальчин допрашивал их поодиночке и всякий раз упирался в одну и ту же глухую стену: каждый сделал одно крохотное движение, каждый получил за него серебряки, и ни один в глаза не видел того, кто за всем этим стоял. Заказчик остался для них таким же невидимым, как для следствия.

Оставался вопрос, кольнувший Семёна ещё над первым бланком: откуда у подделки взялся сам росчерк. На него ещё предстояло найти ответ.

Итог этой ночи следователь подвёл сухо, без торжества.

Дело перестало быть делом о халатности или мистических загадках и стало делом об умышленной краже — подмена задним числом не бывает случайной.

А паук по-прежнему сидел без имени. Гальчин знал теперь, как крали и чьими руками подменяли, и не знал главного — кто дёргал за все эти нити из темноты, оставаясь невидимым даже для тех, кого купил.

К Ракитину я поехал в декабре сам, без свиты ревизоров и без предупреждения, гостем, а не проверяющим, — только глаза у меня всё равно оставались ревизорскими, отучиться от этого я уже не мог. В дороге я читал сводки смотровых комиссий, разосланных по землям, и от чтения этого настроение делалось кислым. Треть воевод оказалась ставленниками прежних князей, которых ни разу не проверяли; в описях числились мёртвые души на довольствии; арсеналы полнились новенькими автоматами, присланными им для укрепления обороны, которые вечно были «в ремонте» и которых никто в глаза не видел. Я ехал по гнилому болоту чужой небрежности и думал о том неспроста: на фоне его серости яснее проступал тот, к кому я и держал путь.

Человек этот встретил меня раньше, чем показались его ворота.

Километрах в двух от Иванищ, там, где тракт нырял в заснеженный ельник, с дозорной вышки над деревьями меня окликнули и потребовали пароль, спокойно и деловито, без всякой суеты. Шофёр мой назвал условленное слово, и мы поехали дальше, а я поймал себя на кривой, довольной усмешке. У самых ворот нас уже ждали. О гостях здесь узнали заранее, весть докатилась до острога по той самой цепочке оповещения, какую я когда-то, ещё безвестным воеводой, городил у себя на коленке из вышек, костров и уговора с соседями. Ракитин мою придумку перенял и довёл до ума, раскинув её на всю округу так, что сработала она на самом Великом князе. Сказало это мне о нём больше всякого доклада.

Хозяин уже стоял у распахнутых ворот, и первым, что бросилось в глаза, были его пышные гусарские усы, за два года ничуть не поредевшие.

— Прохор Игнатьевич! — гаркнул он, не чинясь. — А мы уж думали, забыл дорогу к нам, в глушь.

Обход он устроил мне сам, и сделал это без тени похвальбы, будто показывал не своё хозяйство, а просто ведомственный участок. Частокол он сделал двойной, как когда-то стоял в Угрюме, засыпав пустоту изнутри смесью земли и камня, чтобы держал не только звериный наскок, но и удар потяжелее; по углам поставил капониры с продуманным простреливаемым полем; под навесами, смазанные и укрытые от снега рогожами, ждали своего часа Трещотки — те самые пулемётные точки, что я подкинул ему перед Гоном. За боевой линией пряталась мирная: школа с натопленной печью, фельдшерский пункт, полное зернохранилище. Я щупал взглядом каждую мелочь, искал показуху и не находил.

— Всё по вашей системе, — Ракитин поймал мой взгляд и пожал широкими плечами. — Только под нашу реку приладил, у нас тут паводок дурной, пришлось валы иначе городить.

Вечером за столом, когда с обходом было покончено, он заговорил о том, что грызло его самого.

— Одно скверно, Прохор Игнатьевич, — Руслан провёл ладонью по усам. — Соседи ко мне зачастили. Кому патронов дай, кому людей поучи, у кого частокол трухлявый — идут ко мне, будто я им начальник. Я помогаю, как умею, по-соседски, не жалко. Да только держится это всё на моём слове да на добром знакомстве. Права такого у меня нет — велеть соседу, как ему свою землю держать. Сегодня мы с ним в ладу, а завтра рассоримся, и порушится всё, что налаживали.

Я слушал и отмечал про себя, что он сам, своим простоватым языком, назвал то, ради чего я и трясся сюда по морозу. Хорошая выучка одного хозяина не перекидывается на соседей сама собой, без права её насаждать. Толковую практику держат на месте не заборы, а полномочия, и полномочий у Ракитина как раз и не было.

Медовуху он выставил домашнюю, крепкую, своей варки, и после второй кружки разговор сам собой свернул назад, в те годы, когда мы оба были никем.

— А помнишь, князь, как я к тебе в первый раз явился? — Ракитин хмыкнул в усы. — С полусотней своих оболтусов, отбивать угнанных, злой как чёрт. Думал, драться будем. А кончилось баней, посиделками да рукопожатием. И зарёкся я тогда: пробьёшься наверх, станешь князем, и я присягну тебе первым, — он покачал головой. — Рад я, что ты тогда пробился.

Мы оба на минуту замолчали.

Два года назад по этой самой земле бродили два воеводы захолустного Пограничья, деливших малое число бойцов и одинаковую заботу о том, чтобы частоколы простояли до следующей весны. Теперь один из этих двоих сидел Великим князем над девятью землями, а второй держал целый кусок кромки против Бездушных, и застолье это было первой нашей спокойной встречей с тех пор.

— Дед мой, покойник, — Руслан не отрывал глаз от кружки, — байки травил про князей-воинов, что сами водили дружины и сами кровь лили. Я слушал да не верил, думал, сказки. Не бывать такому… А выходит, до таких князей и дожил.

Пафос я по давней привычке пригасил, отшутившись насчёт того, что до сказок мне ещё далеко, пока у меня арсеналы «в ремонте» стоят. Про себя же отметил трезво и без всякой сентиментальности: из числа всех присягнувших, этот человек, поклявшийся когда-то в предбаннике за рукопожатие, дал одну из самых лёгких и самых честных.

Вопрос о том, кого ставить старшим над этим отрезком Пограничья, для меня закрылся к концу того вечера — сам собой, без единого слова вслух.

О том я ничего Ракитину пока не сказал. Округ, полномочия над соседями, право учить их не по-приятельски, а по чину — всё это он получит после смотрового разбора, при всех, по итогам аттестации, наравне с прочими. Не милостью старого друга за медовухой, а как работа налаженной наконец машины, которая сама вытолкнула лучшего наверх. Так награда весит больше, и так её не оспорит потом ни одна завистливая душа.

Глава 9

Который день подряд Полина пила чай у людей, которых прежде обходила стороной.

Гостиные Владимира открывались перед ландграфиней Черкасской без единого вопроса, и в этом было унизительное удобство: её звали из уважения перед именем её мужа и ради возможной дружбы с Великим князем, а она приходила ради болтовни, которую в этих домах считали разменной монетой. Сидела, улыбалась, поддакивала. Слушала не сами разговоры, а то, что в них можно было пересчитать на деньги.

Десяток фамилий из списка Гальчина она знала наизусть, вперемешку с перечнем покупок, и за три дня так и не выудила ни единой полезной крупицы. Мелкий человек тем и мелок, что о нём не говорят. У писаря нет ни доступа в знатную ложу в театре, ни роскошного экипажа из тройки вороных, ни портного, которого стоило бы помянуть между вторым блюдом и десертом; он проходит по земле, не оставляя следа в чужих разговорах. Полина начала подозревать, что всё это время ищет человека, которого, возможно, сама себе и выдумала.