Операция "Эликсир" (СИ) - Рюмин Сергей

— Ты хочешь сказать… — начал я.

— Он тебя понимает, — сообщил Еремеич. — А вот тебе, чтобы его понимать, еще надо подрасти, — он стукнул указательным пальцем по лбу, — этим подрасти. Недолго, правда. Думаю, через годик ты с ним будешь разговаривать вполне свободно. Как я, например!

Он заливисто засмеялся. Я, честно говоря, не понял, действительно он может разговаривать с деревьями или врёт? Иногда он становился невыносимым вреднючим старикашкой, которому так и хотелось отвесить подзатыльник или дать щелбан.

Я поделился «живой» силой с саженцами — молодыми дубками, «выдал» каждому по паре конструктов, потом снова поделился силой. Всё по учебнику.

— Идём к соснам!

— Ты иди, я чуть позже, — Силантий Еремеевич подошел к дубу, поклонился в пояс, встал на колени и стал что-то выискивать среди корней. — Иди, иди! Я догоню!

Я усмехнулся и шагнул на «короткую дорогу» один. Несколько шагов и я уже у «своих подопечных» — саженцев сосны, высаженных в два ряда. Саженцы вымахали метра под три, а то и выше, распушились ветками во все стороны с пушистыми иглами. Только маловато их. Надо бы еще десятка два подготовить да высадить. По осени самое время.

Из-за крайнего дерева, тихо ступая, вышел волк — лобастый, в густой серебристой шкуре, седой, прямо-таки белоснежной холкой, здоровый, размером с крупную овчарку. Замер метрах в пяти от меня, оскалив желтые зубы. Следом из кустов показались еще два его сородича, хоть и поменьше размерами, но ненамного. Волчара-вожак хрипло рыкнул. Его сородичи, угрожающе скаля зубы, стали обходить меня с боков. Сам вожак пригнулся на передние лапы, готовясь к прыжку.

Я швырнул в него конструкт паралича, не забывая наложить на себя «каменную кожу». Почти одновременно конструкты паралича отправились в его сородичей вправо и влево.

Интересно было смотреть, как волки, столбенея, беззвучно разевали пасти и валились на бок. Особенно вожак, который, уже припав на передние лапы, оттопырил для прыжка мохнатую задницу. А тут — получите, распишитесь! И брык на бок.

Звери так и остались лежать. Даже лапами не смогли пошевелить. Только по телу каждого периодически пробегала судорожная дрожь.

В кустах, откуда вылезли эти зверюги, кто-то продолжал то ли поскуливать, то ли повизгивать.

Я нагнулся, ухватил вожака за седую шкирку, приподнял на вытянутой руке так, чтобы даже его задние лапы висели, не касаясь земли, встряхнул, глядя ему в глаза.

— То же мне, Отелло, — засмеялся я, отпуская его. — Ты на кого тявкаешь, псина злобная, но бестолковая?

Волчок распластался на земле, словно мешок. Разумеется, перед тем, как его поднять, я влил в мышцы руки «живую» силу. Этот дикий сородич наших бобиков весил килограммов восемьдесят, не меньше!

— Почему Отелло? — проскрипел сзади Еремеич.

— Потому что промахнулся! — ответил я.

— Так там Акела был, — лесовик, видимо, был знаком с творчеством Киплинга.

— А здесь Отелло, — сообщил я. — Отелло промахнулся.

Лесной хозяин с творчеством Шекспира знаком не был, поэтому даже не улыбнулся.

Он, кряхтя, полез в кусты. Повизгивание усилилось, перешло в рычание, но какое-то несерьезное, словно детское, потом в завывание и поскуливание.

— Ох-ти ж мне! — Еремеич вылез, держа за шкирку маленького щенка-волчонка. — У них логово тут! Вот я не досмотрел-то, упустил! Старею, видать!

Следом за Еремеичем на поляну выскочила тощая волчица, замерла и, глядя на нас, тоскливо завыла.

— Цельная семья, — хмыкнул Еремеич. — А они не наши, не местные, пришлые. Наши-то тебя знают. Задирать не стали бы.

Я присел перед вожаком, снова поглядел ему в глаза, выпустил конструкт подчинения и мысленно прокрутил, транслируя ему в мозг, сцену, когда я поднимаю его за шкирку.

Не знаю, получилось или нет. Эта идея с трансляцией и конструктом подчинения родилась у меня только сейчас, сию секунду. Раньше я про неё даже и не задумывался. Лесной хозяин молча посмотрел на меня, протянул мне волчонка, держа за загривок:

— Погляди, Антоха, что у него с лапами!

Задние лапы волчонка были перебиты в районе бедер. Скорее всего, результат упавшей тяжелой ветки, а то и дерева.

— Держи его! — приказал я. Я пошевелил его лапки, соединяя косточки, направил в места переломов «живую» силу. Потом добавил «айболита». Волчонок сначала жалобно поскуливал, потом замолчал. Спустя несколько мгновений он заворчал, смешно тявкнул. Еремеич осторожно положил его на землю. Волчонок вскочил, опять тявкнул и косолапо ринулся в кусты. Волчица посмотрела на лесовика, на меня, тоже тявкнула и бросилась за ним.

— Вот так! — буркнул Еремеич. — Благодарности от них и не дождёшься.

Тем временем лежащие звери стали шевелиться. Сначала вожак поднял голову, дернул одной лапой, другой. Глядя на них, я усмехнулся и выпустил в них по очереди по импульсу «живой» силы, нейтрализуя действие паралича. Вожак вскочил, жалобно, как тот щенок, тявкнул в мою сторону и трусливо устремился в кусты. За ним рванулись и его сородичи. Судя по хрусту, топоту кустами их забег не ограничился. Волчья семейка определенно решила сменить место жительства.

— Ты извини, Антон, — задумчиво сказал лесной хозяин. — Опять я тебя под зверье своё подвёл. Эх…

— Всё нормально, Силантий Еремеевич, — отмахнулся я. — За всем не уследишь, тем более, что пришлые они, как ты сказал. Давай лучше поработаем, а то время идёт. Мне еще к Макарычу наведаться надо!

— Хм… Отелло промахнулся, говоришь? — усмехнулся в усы Еремеич. Возможно, я ошибся, думая о незнании лесовиком английской классической драматургии.

Глава 18

Глава 18.

Ночной «проказник»

Окрестности Коршевских лесов

Красный мягкий междугородний «Икарус» прибыл на автостанцию раньше на 10 минут. Бывший священник отец Алексий, мало напоминающий сейчас представителя церкви, вышел из салона в числе последних пассажиров. Вообще его было сейчас не узнать: короткая стрижка, гладко выбритый подбородок, яркая летняя рубашка с коротким рукавом и новомодные светлые льняные брюки. Лето хотя и заканчивалось, но позиции свои не сдавало.

Витольд Гануш его так и не узнал. На имеющейся у него фотографии отец Алексий был с густой черной бородой, длинной гривой таких же черных волос, в связи с чем выглядел эдак лет на 45–50, не меньше. А тут молодой, энергичный, коротко стриженный мускулистый парень…

Бывший священник опознал поляка сам. Бабка Трандычиха по телефону сообщила, что его ищет гость, который приехал на красном мотоцикле с коляской-люлькой. Такой мотоцикл, красный и с коляской-люлькой, на стоянке автостанции был в единственном числе.

Отец Алексий, впрочем, уже не отец Алексий, а теперь Игорь Глушко, согласно паспорту гражданина Советского Союза, не торопясь, вытащил пачку «Космоса», закурил от спички. Он выждал минуты две-три, пока сигарета почти не истлела, затем подошел к мотоциклисту, поздоровался, не протягивая руки:

— Добрый день! Ты посылку для поляков привёз?

Гануш оглядел бывшего священника, поморщился его панибратскому обращению, но ответил:

— Здравствуйте. А ты отец Алексий?

Игорь Глушко усмехнулся:

— Был отец Алексий, да весь вышел. Теперь Игорь Глушко, учитель физкультуры в школе у малолеток.

При этом Глушко и Гануш, разговаривая друг с другом, продолжали держать дистанцию, избегая рукопожатия.

— Мне нужно встретиться с Вацлавом и Кшиштофом, — сказал Гануш. В ответ Глушко развел руками:

— У меня только догадки, где они могут быть. Да и то приблизительно.

— Едем! — Гануш указал на мотоцикл. Глушко покачал головой. Гануш не понял:

— В чём дело?

Глушко демонстративно потер большой и указательный палец друг об друга:

— Каждый труд должен иметь свой стимул!

Гануш залез в карман, вытащил пару 25-рублевых купюр и протянул ему. Бывший поп ухмыльнулся:

— За эти деньги я тебе только кое-что расскажу да и то не всё!