Калитка подалась со скрипом, выдавая возраст петель. Я шагнул внутрь и окинул взглядом двор мастерской.
Под низким навесом справа аккуратными штабелями лежали доски, рассортированные по толщине и прикрытые рогожей от пыли. У стены на длинной полке в строгом порядке выстроились стамески, рубанки и мерные рейки. На крюке висели свёрнутые кожаные передники. У стены стояла бочка с маслом, рядом короб с опилками, накрытый тряпицей.
В центре двора, спиной ко мне, согнувшись над массивным верстаком, работал сухощавый старик. Короткая седая щетина, глубокие складки от носа к подбородку, выцветшая рубаха с засученными рукавами. Я невольно отметил, что он не делал ни одного лишнего движения. Рубанок шёл по доске длинной, ровной полосой, потом возвращался, и начинал сначала, будто человек дышал инструментом.
Заметив скрип калитки, он не сразу обернулся. Закончив проход, старик опустил рубанок на верстак ручкой к себе, провёл ладонью по доске, и только тогда поднял голову.
– Здравствуй, – коротко бросил он.
– Здравствуйте, мастер Гарвин, – отозвался я.
Крох сел у моей ноги и принялся внимательно изучать кучу опилок у верстака. Видимо оценивал, не таится ли в ней что‑нибудь подозрительное. Люмин же замер у калитки и принюхивался к незнакомым запахам.
– Чем могу помочь? – спросил старик.
– Хотел заказать лавку, – сказал я. – И доску, на которой можно писать мелом.
Гарвин провёл ладонью по щетине.
– Извини, но не возьмусь, – наконец отозвался он.
– Почему? – удивился я.
– Завал, парень, – он мотнул головой в сторону навеса. – У меня заказов на две недели вперёд, и из них половина уже просрочена, не успеваю. Зайди через неделю, авось мелкий помощник в себя придёт, тогда поговорим.
Я открыл рот, чтобы вежливо распрощаться и побрести искать другого столяра, как зацепился слухом за последнюю фразу.
– А что за помощник?
Гарвин секунду помолчал, будто решал, стоит ли вообще тратить на меня время, потом поморщился и нехотя пояснил:
– Зверь у меня есть, помогает по мелочи. Пазы выгрызает, кромки шлифует, без него я как без рук… – старик скривил рот. – И работа в два раза дольше идёт.
– И что с ним?
– Старый стал, – коротко ответил мастер. – Лежит, не ест, не пьёт.
Я переступил с ноги на ногу.
– И давно?
– Со вчерашнего утра.
Я отметил, как изменилось его лицо. Брови сдвинулись теснее, в углу рта задёргалась мышца.
Внутри мгновенно щёлкнул знакомый рычажок. Усталость во всём теле отступила, уступив место привычному, как родное одеяло, рабочему режиму. В груди шевельнулся профессиональный зуд: «иди и посмотри».
– Меня зовут Эйден, целитель зверей, – спокойно сказал я. – Позволите его осмотреть?
Гарвин подозрительно уставился на меня.
– Да всё с ним в порядке, парень, пару дней отдохнёт и оживёт. С ним такое уже бывало, так что не нужно, – ответил мастер и вновь взялся за рубанок, но я заметил, что его пальцы едва заметно подрагивали. – Всего доброго.
Я не стал ему перечить, лишь молча стоял, не двигаясь с места. Гарвин провёл ещё один проход, второй, на третьем стружка пошла косо. Он чертыхнулся под нос, опустил рубанок и долго смотрел в землю.
– Зараза, – наконец выдохнул мастер. – Ладно, целитель, идём. Только если ты мне сейчас скажешь, что он просто старый, я тебя с порога выпровожу.
– Договорились, – кивнул я.
Гарвин махнул рукой в сторону мастерской. Я свистнул Кроху, и мы двинулись следом. Люмин, которому не понравился запах опилок, устроился в тени навеса и сделал вид, что его очень интересует муравей.
Мастерская встретила теплом и плотным духом смолы и свежего среза. Пол сразу за дверью был чисто выметен, а чуть дальше, у небольшой печки, стояла плетёная корзина, выложенная изнутри сложенной тканью.
В корзине, на боку, лежал зверёк размером с крупного хомяка, но с мощной мордой и широкими, как маленькие долота, передними резцами. Шерсть серо‑коричневая, местами потёртая, как старый ковёр. Лапы цепкие, с длинными коготками. Левый бок морды слипся в неприглядную корку, тянувшуюся с подбородка на грудь.
На полу у корзины стояла нетронутая миска с мелко нарезанной морковью.
Я медленно опустился рядом на колено.
– Привет, дружище, – тихо проговорил я.
Зверёк не отреагировал, только бок едва приподнимался. У него оказалось частое, поверхностное дыхание.
Крох остановился в полушаге, вытянул шею, осторожно вдохнул и взглянул на меня, будто говоря: «плохо ему».
– Вижу, – пробормотал я.
Гарвин остановился рядом с корзиной, скрестив руки на груди.
– Ну? – буркнул он. – Сколько ещё пялиться будешь?
– Дайте минуту.
Я аккуратно положил ладонь зверьку на бок. Шёрстка под пальцами оказалась тусклой и сухой, рёбрышки прощупывались отчётливее, чем должны бы. Сердце билось часто и слабо.
Питомец едва дрогнул, но не приоткрыл глаз.
– Тихо, тихо, дружок, – пробормотал я. – Сейчас по‑быстрому, посмотрю и отстану.
– Старый он, – снова подал голос Гарвин. – В прошлом году тоже неделю валялся, потом встал и пошёл.
– В прошлом году у него тоже шерсть от слюней слипалась? – спокойно поинтересовался я.
Старик замолчал.
– Так, – выдохнул я. – Дай‑ка в пасть загляну.
Я очень осторожно двинул пальцем вдоль нижней челюсти, едва касаясь. Челюсть чуть «съезжала» влево, будто зверёк всё это время держал её скособоченной. Я попытался мягко, через шерсть, открыть пасть, но мелкий дёрнулся, как от удара, выгнулся всем телом и тонко, отчаянно пискнул.
Я тут же отпустил, а Гарвин невольно сделал шаг ближе.
– Зараза, – тихо сказал он. – Раньше он никогда так не делал. Хоть в зубы лезь, хоть за хвост дёргай, терпел.
– Ему больно, – спокойно отозвался я, уловив изо рта зверя кисловатый запах. – Гарвин, садитесь рядом, – попросил я. – Положите ладонь ему на круп, только не давите.
Старик опустился рядом, обтёр пальцы о фартук и осторожно прикрыл круп зверька широкой шершавой ладонью. Под его рукой питомец едва заметно расслабился.
– Хозяина‑то узнал, – буркнул мастер, не глядя на меня.
Я ещё раз погладил зверя по щеке, шёпотом проговорил «потерпи, дружище», и двумя пальцами, упёршись в челюсть снизу, медленно, миллиметр за миллиметром, приоткрыл пасть, и коротко выдохнул.
Верхний резец слева оказался неровный, сколотый наполовину, с раскрошенной кромкой. Парный нижний, лишившись «соседа» сверху, давным‑давно перестал стачиваться и начал неровно расти, заваливаясь внутрь. Сейчас он изогнулся вверх, и стал упираться острым, как шило, концом в твёрдое нёбо.
У края показалась узкая красная полоска вдавленной ткани. До того, как зуб пройдёт насквозь, оставались… сутки. Может, полтора.
Я выдохнул и аккуратно закрыл пасть.
– Зараза, – выдохнул я.
[Существо: Древесный грызун]
[Класс: E]
[Ранг: 2]
[Состояние: Малокклюзия резцов, травматическое врастание нижнего левого резца в твёрдое нёбо. До перфорации нёба – 24–48 часов. Риск септического осложнения – высокий]
[Рекомендованные действия: Седация. Распор челюсти. Укорочение левого нижнего резца, выравнивание сколотых кромок. Антисептическая обработка]
– Спасибо, очень вовремя, – пробормотал я себе под нос.
– Что с Щепой? – нахмурился Гарвин.
– Ничего, – я выпрямился и отряхнул колени. – Гарвин, слушайте внимательно. У вашего зверя перерос нижний резец, – спокойно начал я, чертя пальцем в воздухе. – Верхний у него давно скололся, но не до конца, а наполовину. Слышали, что грызуны зубы друг о друга стачивают?
– Слыхал, – мрачно отозвался он. – Но я всегда подкладывал ему твёрдые палки!
– Палки тут уже не помогут. Нижний уже упёрся в нёбо и вызывает сильные боли, поэтому он не ест и не пьёт. Терпит, пока может.
Гарвин медленно опустил голову.
– Скоро зуб проколет нёбо, – продолжил я. – Туда сразу попадёт грязь со слюной, начнётся гниение, и… Без помощи он не выживет.
