Битва талантов (СИ) - Хай Алекс

Я наклонился. Действительно — тёмная прожилка в белом нефрите была превращена в ветку дерева, а вокруг неё выросли резные листья и цветы. Мастер не боролся с материалом — он сотрудничал с ним. Принимал несовершенство и делал его частью замысла.

— Как наши облака, — сказал я.

— Простите?

— Прожилки в белом нефрите для основания яйца. Я говорил, что они не испортят работу, а добавят живости. Вот подтверждение. Шестнадцатый век, мастер из Пекина, и мы думаем одинаково.

Алла улыбнулась. Не светской улыбкой — настоящей.

Мы медленно двигались по залам. Свитки с каллиграфией, шёлковые вышивки, выполненные с точностью, которая посрамила бы любой фотоаппарат…

И тут я остановился.

В угловой витрине, под мягким светом, стоял нефритовый постамент. Шестнадцатый век, эпоха Мин. Резной белый нефрит — облака. Стилизованные спирали, переходящие друг в друга, создающие ощущение движения, полёта, невесомости. Облака не были статичными — они клубились, завивались, жили. При этом постамент был устойчивым, массивным, надёжным. Парадокс: лёгкость формы при абсолютной прочности конструкции.

Именно это мне было нужно для основания яйца.

Я достал блокнот и начал рисовать. Быстро, точными штрихами — форму облаков, направление завитков, пропорции. Карандаш летал по бумаге. Мозг работал в том режиме, который я знал за собой полтора века: когда глаз видит, рука рисует, а сознание уже проектирует, просчитывает, примеряет увиденное к задаче.

— Вы всегда так? — тихо спросила Алла. Она стояла рядом и наблюдала за моими руками. На её лице было выражение, которое Катерина, стоявшая в дальнем конце зала и с преувеличенным вниманием изучавшая вышитого феникса, деликатно не замечала.

— Как — так? — Я оторвался от блокнота.

— Исчезаете. Секунду назад вы были здесь, со мной. А потом — щёлк, и вы уже там, внутри работы. У вас глаза меняются. Становятся… другими.

— Профессиональная деформация, — усмехнулся я. — Ювелиры видят мир через лупу, даже когда лупы нет.

Мы перешли в следующий зал. Катерина следовала за нами на своём неизменном расстоянии, давая возможность спокойно разговаривать.

Некоторое время мы шли молча. Потом Алла заговорила.

— Мать усиливает давление, — сказала она, глядя на витрину с фарфоровым блюдом. — Дважды за последнюю неделю заводила разговор о дате помолвки с Эдуардом. Не о самой помолвке — о дате. Как будто вопрос решён и осталось только согласовать число в календаре.

Голос был ровным. Но я заметил, как она, сама того не заметив, стиснула кулак.

— Она говорит об этом как о поставке товара, — продолжала Алла. — Согласовать дату, оформить документы, поставить печать. Как будто речь идёт о контракте на закупку зерна, а не о моей жизни.

— А что граф? — спросил я.

— Отец молчит. Он всегда молчит, когда мать принимает решения. Это их семейная модель — она решает, он соглашается. Работало тридцать лет, зачем менять?

Мы остановились у витрины с нефритовым драконом. Маленькая фигурка — сантиметров десять, зелёный нефрит с белыми прожилками.

Алла долго смотрела на дракона, потом произнесла — не оборачиваясь, негромко, почти шёпотом:

— Знаете, Александр Васильевич… Единственный человек, с которым мне по-настоящему интересно, — это вы. С вами я чувствую себя… собой. Не графской дочерью, не выгодной невестой, не фигурой на чужой шахматной доске. Просто собой.

Катерина изучала витрину в самом дальнем углу зала. Со спины она выглядела как человек, полностью поглощённый созерцанием бронзовой курильницы четырнадцатого века.

Я взвешивал каждое слово. Знал, что хожу по краю. Одна неосторожная фраза — и я нарушу негласные правила, поставлю Аллу в неловкое положение, дам пищу сплетникам, которые в петербургском обществе размножались быстрее тараканов и были столь же неистребимы. Но молчать — значит солгать. А я не умел врать этой женщине. Не хотел и не собирался учиться.

— Алла Михайловна, — сказал я тихо. — Между нами — социальная пропасть. Вы это знаете лучше меня.

Она чуть повернула голову.

— Но пропасти существуют для того, чтобы через них строили мосты, — добавил я. — И у меня есть план. Нужно лишь подождать до середины лета.

Алла повернулась ко мне. На её лице были надежда, страх и решимость одновременно, в равных пропорциях, как три стихии в идеальном артефакте. Глаза блестели — не от слёз, нет, от чего-то другого. От того, что бывает у людей, когда им говорят то, что они хотели услышать, но не смели надеяться.

Она открыла рот, чтобы ответить.

И в этот момент сбоку от нас раздался щелчок.

Короткий, механический, узнаваемый безошибочно — затвор фотоаппарата.

Я мгновенно обернулся.

В дальнем конце зала, за колонной, мелькнула фигура. Невысокий мужчина в сером пальто с камерой в руках. Лицо он прятал за поднятым воротником, но я успел заметить глаза — быстрые, цепкие, привычные оценивать расстояние и освещение за доли секунды. И блокнот, торчавший из кармана пальто.

Журналист. Папарацци.

Глава 14

Я бросился за ним.

Не побежал — быстрый шаг, почти скользящий, чтобы не привлечь внимания смотрителей. В Эрмитаже бегать нельзя — это правило знает каждый петербуржец с шестилетнего возраста. Нарушишь — вылетишь за дверь быстрее, чем успеешь сказать «Рембрандт».

Папарацци оказался проворнее, чем выглядел. Мелькнул серым пальто в анфиладе залов, нырнул влево, обогнул группу студентов с экскурсоводом и рванул к боковому выходу. Камера болталась на шее, блокнот торчал из кармана — фотограф бежал так, словно за ним гнался не ювелир, а жандарм.

Впрочем, у ювелира было одно преимущество: я знал Эрмитаж лучше, чем он. Полтора века посещений — включая те времена, когда эти залы были жилыми покоями. Боковой выход, к которому мчался папарацци, вёл в тупик, о чём свидетельствовала табличка, которую он в панике не заметил.

Я перехватил его в зале голландской живописи. Поймал за локоть — спокойно, но так, что вырваться было бы затруднительно без серьёзного ущерба для пальто. Пара посетителей у дальней стены даже не обернулась.

— Руки! — прошипел папарацци. — Что вы себе позволяете⁈

Вблизи он оказался невысоким мужчиной лет сорока с хитрыми подвижными глазами и тонкими усиками, которые, вероятно, казались ему элегантными. Камера на шее — профессиональная, с хорошим объективом. Рабочий инструмент охотника за чужими секретами.

— Позволяю себе то же, что и вы, — ответил я негромко, прижимая его к простенку рядом с витриной. — Только я делаю это в открытую. Документы, будьте любезны.

— С какой стати? Вы не полиция! Я буду жаловаться!

— Жалуйтесь. Но сначала — объясните смотрителям, зачем вы снимали посетителей в закрытом для съёмки зале. Они вызовут охрану. Охрана вызовет полицию. Полиция изымет камеру. — Я помолчал. — Или мы решим это между собой. Тихо, быстро, без протоколов.

Папарацци быстро оценил расклад. В его глазах мелькнул тот самый расчёт, который отличает профессионала от любителя: любитель паникует, профессионал просчитывает варианты.

Он полез во внутренний карман и достал карточку.

Зильберштейн Леонид Маркович. Фотограф-фрилансер. Сотрудничает с «Петербургским вестником», «Светской хроникой» и ещё парой изданий, чьи названия я бы не стал произносить в приличном обществе. Адрес — Лиговский проспект, что объясняло многое. Лиговка была родиной половины петербургских жуликов и второй половины петербургских журналистов, причём отличить одних от других не всегда представлялось возможным.

Я запомнил данные и вернул карточку.

— Теперь главный вопрос, Леонид Маркович. За кем вы следили?

— За вами, — буркнул Зильберштейн, окончательно оценив бессмысленность запирательства.

За мной. Не за Аллой.

— Кто нанял?

— Не скажу.

— Леонид Маркович, — произнёс я тем тоном, который обычно приберегал для особых случаев. — Я не полицейский — это верно. Но у меня есть друзья в охранной фирме «Астрей». Бывшие военные скучают по активной работе. А ещё у меня есть знакомый журналист-расследователь по фамилии Обнорский, который с удовольствием напишет материал о фотографе, шпионящем за участниками императорского конкурса. Как вы думаете, понравится ли вашим заказчикам такая публичность?