Лавка вела меня как штурман, и через двадцать минут круг был готов. Я отступил на шаг и осмотрел его.
Двойной контур, белый мел на тёмных половицах. Четыре символа. Линии — ровные, без разрывов.
На три точки привязки я положил предметы с маной — маленький амулет с полки, осколок кварца из подсобки и латунное кольцо, которое Лавка определила как «зарядное гнездо от чего-то старого». В отличие от колдовства, где требовались травы и черепа, этот ритуал был магическим, а значит должно было хватить и этого. На четвёртую точку положил астролябию Воронова, развёрнутую верхним правым квадрантом к центру.
В центр круга я положил часы.
— Готов, — сказал я.
[Активация — провести ладонью по внешнему контуру, на расстоянии пяти-шести ладоней от пола, от первой точки по часовой стрелке, не разрывая движения. Я наполню твою руку толикой маны, чтобы все сработало. Потом убери руку и жди.]
Я опустился на колени у края круга. Занес руку над первой точкой, дождался легкой вибрации в ладони от маны Лавки, повёл по кругу. Медленно, не торопясь. Линия шла ровно — я чувствовал каждый миллиметр, и пальцы мастера, привыкшие к точной работе, не дали мне сбиться.
Первая точка. Вторая. От узора начало исходить слабое тепло. Третья. Тепло стало отчётливее, и я теперь точно знал, что не воображаю. Четвёртая. Полный круг.
Я убрал руку.
Секунда. Две. Три.
Ничего.
Мел оставался мелом. Часы тикали. Амулет, кварц и кольцо лежали на своих местах, ни свечения, ни вибрации. Астролябия стояла неподвижно, стрелки не шелохнулись.
Я ждал. Минута. Две. Пять. Лавка молчала — ждала вместе со мной.
Десять минут.
Ничего…
[Хм. Ритуал прошёл корректно — я чувствовала, как мана прошла через контур. Но выходной реакции нет. Может быть, для поиска нужно что-то ещё. Или предмет наследия определён неверно. Или…]
— Или результат отложенный, — задумался я. — Воронов писал, что эффект может быть не мгновенным.
Я поднялся, отряхнул колени и шагнул к центру, чтобы забрать часы.
Нагнулся. Протянул руку. Пальцы коснулись серебряного корпуса…
И мир вокруг погас.
Глава 12
Темнота длилась то ли вечность, то ли пару секунд.
А потом в сознании всплыли кадры. Быстрые, яркие.
Улица. Узкая, мощёная, с покатым спуском к воде. В конце река, блеск на поверхности, силуэт баржи. По обеим сторонам дома в три-четыре этажа, плотно стоящие плечом к плечу, с высокими окнами и чугунными балконами.
Вспышка.
Дом. Один из тех, что стояли на этой улице, кажется. Фасад серо-голубой, со следами старой покраски. Лепнина над окнами второго и третьего этажа: листья, переплетённые с чем-то вроде виноградных лоз. Парадная дверь тёмная, тяжёлая, с латунной ручкой.
Вспышка.
Лестница. Широкие ступени, перила с коваными балясинами. Лестничный пролет и дверь, деревянная, тёмно-коричневая, с номером «7» на латунной табличке.
Вспышка.
Комната. Большая, с высоким потолком. И камин, массивный, из тёмного камня, с резной полкой, на которой стоят несколько рамок с фотографиями. Лиц на фотографиях было не разглядеть. Огня нет, но фокус этого «кадра» был явно на камин.
Темнота. И тишина. И тиканье часов.
Я открыл глаза. Кабинет. Половицы. Круг из мела. Часы в моей руке — серебряный корпус, рубин на крышке. Пальцы онемели, и я разжал их с усилием, как после судороги.
[Милый! Ты в порядке?]
— Да, — хрипло ответил я. — Сколько… кхм… сколько времени прошло?
[Секунда. Ты коснулся часов, замер ненадолго, и потом сразу выпрямился, но я почувствовала резкую волну маны, которая прошла из круга через часы к тебе.]
Я сел на пол рядом с кругом и положил часы на колено. Руки чуть тряслись от напряжения. Тело отреагировало на что-то, чего разум ещё не осмыслил.
Образы стояли перед глазами, чёткие и яркие, как если бы я только что вышел из той комнаты с камином. Я помнил фактуру камня — тёмного, зернистого, с прожилками. Помнил, как свет из окна ложился на лепнину. Помнил количество балясин на лестничном пролёте.
— Ритуал сработал, — сказал я.
[Что ты видел?]
Я описал всё — улицу, дом, дверь, камин. Лавка слушала молча, не перебивая. Потом сказала:
[Насколько мне известно, такие ритуалы могут давать и неясные намеки, и ответы в виде метафор, но тебе явно показало конкретное место. Фактически адрес. Правда, непонятно, в Грозове ли это.]
— Уверен, что да. Слишком знакомая архитектура. Нужно найти этот дом, — сказал я.
[Грозов большой. Триста тысяч жителей, десятки протоков и каналов. Но лепнина с виноградом — это старая работа, таких домов не так много. Ищи в центре, ближе к Портовой и Купеческой набережным.]
— Завтра начну. Пойду по районам, ближе к воде.
[ Милый, помни: ты не знаешь, кто живёт в квартире номер семь. Друг это будет или враг, неизвестно. Будь осторожен, когда найдёшь.]
— Буду, — пообещал я.
Я убрал часы в карман. Стёр мел с пола тряпкой, которую принёс заранее, вернул амулет, кварц и кольцо на полки, астролябию — в ящик стола. А потом пошел к себе в спальню и лёг спать. Заснул не сразу — перед глазами стояла дверь с номером «7» и ощущение тепла от камина, в котором не было огня.
Однако рваться на поиски прямо сейчас не было ни особого желания, ни смысла.
* * *
Следующие три дня прошли в рабочем ритме.
Утро начиналось одинаково: я спускался вниз, открывал ставни, ставил чайник. Ася приходила через десять минут из своей новой комнаты, к которой она привыкла с такой скоростью, что казалось, будто жила там всегда. Мы выходили, завтракали в кафе, открывали лавку, ждали клиентов.
В первый день успешных клиентов было двое. Пожилая женщина с серьгами, в которых потускнели магические кристаллы — Лавка определила потерю заряда, Ася перезарядила за десять минут, женщина заплатила сто пятьдесят рублей и ушла довольная. Второй — мужчина средних лет, долго и придирчиво рассматривавший набор свечей для бытового зачарования, задавший двенадцать вопросов и купивший в итоге самый дешёвый набор за тридцать рублей. Ася после его ухода сказала, что такие клиенты хуже зубной боли, и я не стал с ней спорить.
Между клиентами я читал записи Воронова — уже не столько в поисках каких-то новых знаний, сколько в попытке понять, кем он был.
Вечером, после закрытия, вышел на прогулку. Ася не спрашивала куда — после истории с гопниками и ночёвкой в кресле она приняла мои вечерние исчезновения как данность, хотя по поджатым губам я видел, что ей это не нравится.
Я шёл по набережной, сворачивал в переулки, выходил обратно к воде. Искал улицу с уклоном, дом с лепниной. Грозов вечером был красив — фонари, каналы, запах воды и камня, — но я смотрел не на красоту.
Прошёл по Тихому каналу, свернул на Парадную, дошёл до рынка и вернулся берегом. Несколько улиц спускались к воде, но ни одна не совпала с видением — слишком широкие, или слишком пологие, или дома стояли иначе, не так плотно. Одну улицу я проверил дважды, потому что угол наклона показался знакомым, но дома на ней были кирпичными, без штукатурки.
