Исцеление вечности - Кагава Джули

– Все без толку, – шепчет он снова, качая головой. – Вот он ты, только руку протяни, и все равно я ничего не чувствую. – Он делает несколько шагов, касается моей шеи длинными костлявыми пальцами, испытующе смотрит. У меня нет сил отпрянуть. – Твои крики, что за чудесная песнь. Я годами воображал, как услышу ее. Твоя кровь, твоя плоть, твои кости – все это я представлял себе. Как буду тебя ломать. Пробовать тебя на вкус. – Он проводит пальцем по моему горлу. – Я заполучил тебя, я мог разломать тебя, вскрыть, чтобы увидеть гнилую душонку, которая скрывается в этой оболочке из мяса и крови. Это должен был быть великолепный реквием.

Он отступает, на лице у него почти отчаяние.

– Но я ничего не вижу. И не чувствую… ничего. Почему? – Развернувшись, он подходит к столу, где поблескивают в темноте десятки острых инструментов. – Я что-то делаю не так? – бормочет он, поглаживая их кончиками пальцев. – Разве он не должен заплатить за то, что сделал?

Я закрываю глаза. «За то, что сделал». Саррен имеет право ненавидеть меня. За то, что я сделал, за то, в чем повинен, – за это я заслуживаю всех тех пыток, что он на меня обрушивает. Но пытки ничего не исправят. Они не положат конец тому, что я начал.

Словно прочитав мои мысли, Саррен поворачивается – глаза его снова блестят. Они горят нестерпимым пламенем – я вижу за ним острый ум и безумие и впервые сквозь невыносимую боль ощущаю, как во мне поднимается страх.

– Нет, – медленно шепчет он, словно потрясенный, словно пелена внезапно спала с его глаз. – Нет, теперь я понимаю. Я понимаю, что́ должен делать. Не в тебе источник пагубы. Ты был лишь предвестником. Весь мир охвачен гниением, разложением и мерзостью. Но мы это исправим, старый друг. Да, мы это исправим. Вместе.

Его рука зависает над столом, берет предмет в углу. Он не сверкает, как остальные, – он не металлический, не отполированный до блеска. Он длинный, деревянный, грубо обструганный с конца.

Я вздрагиваю, инстинкт велит мне отпрянуть, отодвинуться от деревянного острия. Но я не могу пошевелиться, и Саррен медленно приближается, выставив кол перед собой, точно крест. Он снова улыбается – демоническая ухмылка растягивает его изуродованное лицо, обнажает сверкающие клыки.

– Я пока не могу убить тебя, – говорит он, касаясь самым кончиком кола моей груди, прямо над сердцем. – Нет, пока не могу. Это испортит всю концовку, а я задумал великолепную песнь. О да, это будет восхитительно. А ты… ты будешь инструментом, на котором я исполню свою симфонию. – Он делает шаг вперед и вдавливает острие кола мне в тело, медленно, проворачивая. Я откидываю голову назад, стискиваю зубы, сдерживая крик, а Саррен продолжает: – Нет, старый друг. Смерть для тебя пока слишком большая роскошь. Я просто заставлю тебя поспать.

Кол ввинчивается в мою грудь, раздвигает мышцы, царапает о кость, подбирается к сердцу. Древесина превращается в пламя, пожирает меня изнутри. Мое тело содрогается в конвульсиях и начинает отключаться. Перед глазами темнеет – меня затягивает в спячку, это последнее усилие организма остаться в живых. Саррен улыбается.

– Спи, старый друг, – шепчет он, его покрытое шрамами лицо стремительно тает, и я погружаюсь во тьму. – Но долго спать тебе не придется. Я задумал кое-что особенное. – Он посмеивается, и этот зловещий звук провожает меня в забытье. – Тебе нельзя это пропустить.

На этом видение закончилось. И больше снов не было.

Я поудобнее устроилась на кровати, притянула меч поближе к груди и задумалась. Я уже нашла одну стоянку Саррена – сгнившие развалины дома в пустом пригороде. Длинная лестница вела в подвал. Запах крови Кэнина обрушился на меня, едва я открыла дверь. Он был повсюду – на стенах, на цепях, что свисали с потолка, на разбросанных по столу инструментах. От вида темного пятна на полу прямо под цепями у меня все внутри свело. Трудно было поверить, что Кэнин выжил, что хоть кто-то мог бы выжить в этом кошмарном подземелье. Но я должна была верить, что он жив, что Саррен еще не покончил с ним.

Мое предчувствие подтвердилось, когда я продолжила обследовать дом и открыла шкаф в комнате наверху – он оказался набит разлагающимися трупами. Они были обескровлены, горло у каждого перерезано, а не прокушено, на столе рядом стоял кувшин в темных пятнах. Саррен кормил Кэнина, давал ему возможность восстановиться между пытками. Когда я закрыла дверцы шкафа, мне стало безумно горько и страшно за своего наставника. Кэнин совершил ошибку, но никто не заслуживал такого наказания. Я должна была избавить его от извращенного безумия Саррена, пока тот не довел моего господина до последнего предела.

Сквозь дыры в закрывающем окно одеяле начал просачиваться сероватый свет, и моя вялость усилилась. «Держись, Кэнин, – произнесла я про себя. – Я найду тебя, клянусь. Я уже близко».

Правда, если начистоту, одна мысль о том, чтобы снова встретиться с Сарреном, с его сумасшедшей улыбкой, с неотрывным взглядом его безумных глаз, страшила меня так, что я даже думать об этом не желала. Я помнила его лицо, увиденное Кэнином, и хотя во сне я этого не отметила, но потом осознала: левый глаз Саррена был затянут бледной мутной пленкой. Глаз ослеп – и ослеп недавно. Я знала это, поскольку карманный нож, что вонзился в него во время нашей последней встречи… был моим.

И я знала: Саррен тоже меня не забыл.

Глава 2

Четыре месяца назад я ушла из Эдема.

Или, если точнее, меня оттуда выдворили. Почти как Адама и Еву из того злосчастного сада – я достигла Эдема вместе с крохотной группкой пилигримов и тут же получила от ворот поворот. Эдем был единственным в своем роде городом, управляемым людьми, огороженным раем, где никакие чудовища и демоны не охотились на ничего не подозревающих граждан. А я принадлежала к чудовищам, которых горожане опасались более всего. Мне в Эдеме места не было.

Но я бы там в любом случае не осталась. Мне нужно было выполнить данное себе обещание. Найти кое-кого, помочь ему, пока не стало слишком поздно.

Так что я ушла из Эдема, расставшись с людьми, которых защищала по дороге туда. Их было меньше, чем тогда, когда я к ним присоединилась, – путешествие выдалось тяжелым, нескольких человек мы потеряли. Но я радовалась за тех, кто дошел до Эдема. Теперь они находились в безопасности. Им больше не нужно было бояться холода и голода, прятаться от мародеров и вампиров. Им больше не угрожали бешеные – злобные безмозглые твари, бродящие повсюду по ночам, убивающие любого, кто им попадется. Нет, те, кто добрался до Эдема, обрели свою тихую гавань. Я была счастлива за них.

Правда, был среди них один человек… с которым мне не хотелось расставаться.

На следующую ночь ясное небо усеяли звезды, холодный месяц освещал мой путь. Не было слышно ничего, кроме ветра и хруста снега под ботинками. Как всегда, когда я шагала в одиночестве по безмолвным пустошам, мои мысли устремлялись совсем не туда, куда мне бы хотелось.

Я стала думать о прошлой жизни, в которой я была просто Элли – человеком, уличной крысой, Элли с Периферии, добывавшей скудные средства к существованию со своей бандой: мы терпели голод, нужду и миллион других напастей лишь для того, чтобы считать себя «свободными». До той самой ночи, когда мы искусили судьбу сильнее обычного и поплатились за это. Нью-Ковингтон. Так назывался город, в котором я родилась, выросла и в конце концов умерла. За семнадцать лет жизни ничего другого я не узнала. Мне ничего не было известно ни о мире, лежащем за Внешней стеной, ограждавшей людей от бешеных, ни о Внутреннем городе, где в темных сверкающих башнях жили вампиры – и смотрели на всех нас свысока. Мое существование протекало на Периферии, на задворках Нью-Ковингтона, где за заборами держали помеченный татуировками человеческий скот. Правила были просты: если ты клейменый – Отмеченный хозяевами, – то тебя будут кормить и худо-бедно о тебе заботиться, но подвох в том, что ты принадлежишь вампирам. Ты их собственность. И это значит, что ты обязан регулярно сдавать кровь. Если ты Неотмеченный, тебе придется самому себя обеспечивать в городе, где нет никакой еды, кроме той, что поставляют господа, но по крайней мере вампы не заберут твою кровь, если только не поймают тебя.