Можжевельник и шип - Райд Ава

Но все клиенты Ундины были практически влюблены в нее и жадно ловили каждое слово. И как-то раз один из них вместо рублей предложил билеты на концерт оркестра в историческом центре города. Поначалу она отказывалась – по крайней мере, по ее собственным словам, – но мужчина настаивал. Так мысль улизнуть из дома укоренилась в сестриной голове и в конце концов разрослась так, что выкорчевать ее уже не представлялось возможным.

Та первая ночь заронила семена этой мысли и в голове Зорьки. Их места, как она мне позже рассказывала, оказались в самом дальнем ряду, так что приходилось изо всех сил вытягивать шеи, чтобы разглядеть сцену сквозь заросли шляпок с перьями, а тепла от такого количества тел исходило столько, что сестрицы вернулись основательно употевшие, но во всем этом все равно чувствовалась некая магия. Я ощущала ее даже на расстоянии – манящую, коварную, вытаскивавшую Зорьку с Ундиной из кроватей по ночам, приглашая забыть обо всем и испробовать тысячи развлечений, которые манили и порхали вокруг, как стая мотыльков.

Для моих сестер это было забавой – может, они наслаждались уже тем фактом, что нарушали заветы батюшки. А для меня это было сплошным ужасом.

Но я не хотела оставаться одна – уж точно не после той жуткой ночи.

Потому я покорно волочилась вместе с Зорькой и Ундиной через толпу, задыхаясь в корсете. Запахи незнакомых людей, пота и фиалковых духов липли к коже, как дождевая вода, а в уши лились голоса.

«…нашли его с выдернутым сердцем – как будто кто-то кулаком грудь пробил…»

«…и печень тоже пропала, только дыра осталась…»

Желудок свело, и я снова наклонилась к Зорьке:

– О чем они говорят?

– Да небось какие-то нелепицы из бульварной прессы обсуждают, – ответила сестра, не поворачиваясь. – Державный инcпектор нашел двоих мертвецов на променаде возле набережной, а потом кто-то пустил слух, что их убило некое чудовище. Вероятнее всего, они прибили друг друга в пьяной сваре или просто упились до смерти – отсюда и вся эта болтовня про печень. Но про пьяную драчку страшилок не расскажешь, а без страшилок газету не продать.

Я кивнула. Ком в желудке слегка разжался. Зорька, похоже, разбиралась в том, как работает мир, получше моего, хотя мы все втроем были заперты в одном и том же доме гнетом одних и тех же сил.

А еще она, кажется, и впрямь неплохо управилась с моими волосами, потому что на мне практически не задерживали взгляда. Женщины мельком замечали меня и тут же начинали таращиться на моих сестер с настороженной ревностью. Мужские взгляды тоже скользили мимо меня и останавливались в ямке между грудей Ундины или на обнаженных плечах Зорьки. Я замечала в этих взглядах голод – и в то же время чувство вины, удавкой сдерживавшее всякое желание. Ведь все знали: тот, кто возжелает девицу из семьи Ващенко, не жилец.

До меня снова долетели обрывки чужих разговоров:

«…заплатила двойную цену, чтобы поглядеть на него, но ничуть не жалею…»

«…сказала, что это было лучшее представление из тех, что она видела, – аж слезы навернулись…».

На этот раз мне не пришлось уточнять у Зорьки, о чем речь: мы явились сюда по той же причине, что и остальная толпа. Пока Ундина тащила нас сквозь толчею к кассе, я едва успевала дышать: корсет давил неимоверно. Ундина добыла три наших билета, улыбнулась работнику и похлопала ресницами. Не знаю уж, сколько стоили эти билеты – я с трудом представляла, сколько копеек в одном рубле, – но, судя по воодушевленности и размерам толпы, немало. Наверное, этот клиент влюбился в мою сестру крепче, чем все предыдущие.

Двое служителей театра в черных бархатных костюмах с поклоном распахнули перед нами створки дубовых дверей. Ундина и Зорька наконец-то отпустили мои руки, понимая, что я уже никуда не денусь. Я побрела за ними, не поднимая глаз, чувствуя, как у меня потеет лоб. Театр проглотил нас и накрепко захлопнул пасть за нашими спинами – и мне снова стало страшно.

Наконец я осмелилась поднять голову – и едва не ослепла от яркого света.

Золоченые волюты [1] тянулись по сводчатому потолку, как побеги дикого винограда, оплетающие старый пень. Между таких же золоченых колонн располагалось по дюжине кресел, обитых алым бархатом. Неторопливо вращались люстры, и каждый огонек свечи сиял, как острие ножа. Сам потолок украшала одна большая фреска: ранняя весна, сатиры, основательно напоминающие Индрика, гоняются за гологрудыми нимфами, а дородные мужчины, одетые лишь в лавровые венки, возлежат на берегу реки. Я невольно покраснела.

Засмотревшись на потолок, я едва не отстала от сестер. Углядев издалека яркое светлое пятнышко – белокурую головку Ундины, – я нагнала их, как раз когда сестры занимали свои места. В горле пересохло от тревоги и смущения.

– Кажется, они тебя узнали, – шепнула я Ундине. – Тот билетер и мужчины в очереди…

– Ну конечно же, они меня узнали, – прохладно откликнулась сестра. – Но батюшке никто ничего не расскажет. Они же знают, что в противном случае больше никогда меня не увидят.

Зорька, сидящая с другой стороны, тихонько хмыкнула. Тщеславие Ундины коробило и ее, но свое недовольство, в отличие от меня, она не особо скрывала. К счастью, обычно Ундина была слишком занята собой, чтобы это заметить.

Снова зашелестели шепотки. До моих ушей долетел шепелявый голос седовласой дамы, сидящей сзади:

– …говорят, его ребра были проломлены, как сгнившая крыша. А еще говорят, что глаза ему кто-то вырвал и засунул вместо них сливовые косточки…

Я резко оглянулась, и Ундина тут же шлепнула меня по руке. Жест оказался своевременным, мне даже показалось, что это я сама себя хлопнула, – кто еще мог так четко уловить мою очередную промашку?

Голубые глаза Ундины недобро прищурились.

– Перестань, – рыкнула она. – Подслушивать – грубо, особенно здесь. Ты и впрямь ничего не знаешь об этом мире, а, Марленикен?

Я не совсем поняла, что именно Ундина подразумевала под «здесь» – конкретно театр или Облю как таковую, весь этот огромный серый город, раскинувшийся за стенами нашего сада. Сейчас нас окружали мужчины и женщины высшей курии, разодетые в шелка и атлас, яркие, как засахаренные фрукты; снаружи, на улицах, бродили пьяные поденщики с острыми, снулыми лицами и отвислыми губами. И я даже не знала, кто из них хуже.

Расправив плечи, я поудобнее устроилась в своем кресле. Зорька листала программку – каждая страничка была украшена золочением.

– Сегодня дают «Ивана-богатыря», – сообщила она. – Его, судя по всему, каждый вечер показывают. Если бы батюшка узнал, с ним бы припадок случился.

От этой мысли меня передернуло. «Иван-богатырь» был самым знаменитым облинским балетом – и одновременно искаженной версией одной истории из батюшкиного кодекса, то ли перевранной со временем, то ли переделанной под влиянием родинян. Иван, главный герой, из воина-степняка превратился в святого, а его невеста, изначально дочь вождя, стала царевной. Изменилась и целая куча мелких деталей, извратив легенду до неузнаваемости.

Но новая версия нравилась и облинцам, и, что еще важнее, родинянам. Эти наезжие явились сюда, размахивая царскими знаменами, и начали болтать про вещи вроде «развития территории» и «городского планирования». Иные прибывали под вывесками частных компаний, которые выжимали облинских поденщиков до последней капли, а затем исчезали – лишь для того, чтобы на смену им приходили другие, с другими вывесками, но с той же целью: высосать из города все соки. Именно из-за родинян облинский порт наводнили торговцы с востока и именно из-за них наши улицы были ровными, как спицы колеса. Я практически не вспоминала о них, за исключением тех моментов, когда родиняне приходили к нашим воротам, но батюшка велел нам игнорировать их, пока они не уйдут.

Сейчас же театр был битком набит теми, кто явился взглянуть на грацию одного конкретного чужака-родинянина на сцене. Я напряженно всмотрелась в программку Зорьки, выискивая его имя, словно могла найти какой-то глубинный смысл в определенном наборе букв.