Пристанище Ноль. Первая крутка - Родович Арон

Млякс за моей спиной издал звук сдувающегося шарика.

Соня, наоборот, привстала на цыпочки.

А я смотрел на портфель, на застёжки, на серую фигуру, вежливо ожидающую посреди моего двора, и в голове с идеальной чёткостью, как заголовок в книге Зузлика, стояло одно: склад появился час назад. Час. О складе никто не знал. Никто не мог знать — и тот, кто всё-таки узнал, пришёл не постучавшись... так с чем он пришёл — за долгом или за складом?

Глава 14

— Хозяин. Не дёргайся. И руку. От дубинки. Убери.

Млякс взлетел мне на плечо одним прыжком, чего не делал с первой ночи, вцепился когтями и шептал в самое ухо — сдувшимся, севшим шёпотом, которого у него не водилось в принципе.

— Это он? За долгом?

— Не знаю.

— Как «не знаю»? Ты демон или где? К вам ко всем хоть раз приходили за долгами.

— Приходили. Но каждый рассказывает разное. Счетовод из нашего Предела клялся, что к нему приходила его покойная бабушка. С квитанцией.

— А на самом деле?

— А никто не проверял. Ты будешь спорить с мёртвой бабушкой, у которой квитанция?

Серая фигура посреди двора всё это слышала — двор маленький, а шёпот у Млякса как у суфлёра в запое — и вежливо ждала, пока мы договорим. От этой вежливости было хуже, чем от любого рыка.

Уведомление про окно самопогашения висело у меня в углу зрения с самого Предела: «сумма набрана, два часа, по истечении прибудет Взыскатель». Эти два часа я потратил не на оплату, а на вывоз из-под Вельфея двадцати тонн корма и ящика судеб в таре — расчёт был простой, как таблица умножения: деньги от ожидания не протухнут, а склад протухнет вместе с нами, если Вельфей проснётся раньше. Так что визитёра я, строго говоря, заказал сам. Осознанно. Я только не заказывал, чтобы он был таким.

Руку с дубинки я убрал. Медленно. А глаза уже работали — сами, без спроса, как всегда работали на вскрытии, опись за описью.

Лица нет. Не «спрятано под капюшоном», а нет как класса: там, где полагается морда, ровная серая плоскость, и свет гирлянды в ней тонул, как в валенке. Ног нет. То есть плащ до земли, и под ним ничего не переминается, не дышит, не держит равновесие. Живое тело всегда чуть врёт позой — переносит вес, готовится, устаёт. Это стояло, как стоит шкаф. Симметрия — вот что было хуже всего. Идеальная, зеркальная, до тошноты. У любого живого левая половина чуть не как правая, эволюция вообще криворукий подрядчик, она всё сдаёт с перекосом. А тут перекоса не было. Совсем.

Это не выросло. Это оформили. По ГОСТу.

— Добрый вечер, — сказало оно.

Голос был ровный, средней высоты и без источника — рта-то нет. Я машинально прикинул, чем он может резонировать без ротовой полости, и мысль пришлось придушить, потому что она уже тянулась к слову «вскрытие».

— Добрый, — сказал я. — Вы по объявлению или по мою душу?

— По вашему счёту. — Портфель качнулся. — Взыскатель. Визит плановый.

«Плановый» прозвучало хуже любой угрозы. Угроза — это личное. А план — это где-то лежит бумага, и в бумаге строка, и в строке я.

Млякс на плече выдохнул — коротко, со стыдным облегчением.

— По счёту, — прошептал он. — По счёту, а не по описи. Хозяин, радуйся. Это по деньгам.

— А бывает не по деньгам?

— Бывает по тому, что ты есть. Вот тогда бабушка с квитанцией — лучший вариант.

Взыскатель поднял портфель и поставил его на воздух. На высоту стола.

И под портфелем оказался стол. Не появился — оказался. Задним числом, будто стоял тут всегда, а я его просто до сих пор не замечал: тёмный, канцелярский, с обтёртой кромкой и круглым следом от чашки, которую с него пили лет двести. Я такие столы знал лично. За такими сидят женщины, от которых зависит твоя жизнь, — в деканате, в собесе, в паспортном. За таким столом тебе не сделают ничего плохого. Тебе просто не сделают ничего. Пока не принесёшь справку, которой не существует.

Он сел. Стул успел подставиться.

— Заём «Первый шаг», — сказал Взыскатель. Лист лёг на стол сам и сам разгладился. — Основной долг две тысячи пятьсот. Начислений нет. Вы в графике. Окно самопогашения истекло. Погашаете?

— Погашаю. Только уточню — а если бы я в окно успел, вы бы не пришли?

— Нет.

— И я бы вас не увидел.

— Нет.

— Жалко, — искренне сказал я. — Вы с точки зрения морфологии — событие года.

Взыскатель помолчал ровно один вдох. Вдохи у него были пустые, для проформы — воздух в них не участвовал. Я считал их машинально, как пульс на осмотре.

— Не понимаю, — сказал он наконец и, кажется, впервые не по регламенту.

— СТОП!

Зузлик. Я про него забыл — а он, оказывается, всё это время стоял у тележки с раскрытой книгой и не цепенел от страха, как я грешным делом решил. Он цепенел от возмущения. И к этой секунде возмущение наконец дозрело до формулировки.

— Движение по счёту объекта без внесения в книгу объекта — это не движение! — Он засеменил к столу, размахивая книгой, как хоругвью. — Это самовольство! Кто вы такой, чтобы проводить списание на моём фонде, не предъявив полномочие держателю учёта?!

Двор замер по-второму разу. Первый раз он замирал от ужаса. Теперь — от зрелища: наш завхоз шёл бодаться с налоговой инспекцией мироздания.

Взыскатель повернул голову. Медленно, как поворачивается башня.

— Держатель учёта объекта. Вы?

— Я! Четыреста лет непрерывного стажа! Объект принят, инвентаризирован, ведётся! Всякое движение фонда — через опись! Основание, номер поручения, форма допуска — или списание ничтожно!

— Ничтожно, — повторил Взыскатель. В ровном голосе что-то шевельнулось. Если бы я не знал, что передо мной функция, я бы сказал — интерес.

— Ничтожно! — с наслаждением подтвердил Зузлик.

— Млякс, — сказал я одними губами. — Что происходит?

— Происходит лучшее, что ты увидишь в жизни, — прошептал Млякс. — Формалист попёр на формалиста. Молчи и смотри. В этой драке выживают только зрители.

Взыскатель открыл портфель — обе застёжки щёлкнули тем самым звуком, от которого в детстве холодело перед родительским собранием, — и выложил лист. Развернул к Зузлику. Подвинул. Тем жестом, каким в окошке разворачивают квитанцию: распишитесь, где галочка.

— Поручение. Номер. Форма допуска. Оттиск. Заверяйте.

Зузлик навис над листом с лицом таможенника, у которого сегодня план по контрабанде. Он читал долго. Он водил когтем. Он поднимал коготь, набирал воздух для торжествующего «ага!» — и опускал коготь, не найдя, за что зацепить своё «ага». С каждой строчкой уши его расправлялись всё безнадёжнее.

— Оформлено... — он выдавливал это из себя, как последнюю пасту из тюбика, — безупречно. — Он выпрямился, потрясённый до основания. — Четыреста лет. Четыреста лет я мечтал найти в документе уполномоченного лица ошибку. Вы... вы специально?

— Я всегда так.

— Это бесчеловечно, — с уважением сказал Зузлик и полез за чернилами.

Пока он заверял, бормоча номера с нежностью, с какой другие читают стихи, снизу, от кромки стола, раздалось:

— А меня ты нарисуешь?

Соня. Разумеется, Соня. Пока взрослые сходили с ума по-взрослому, она подобралась к столу сбоку и теперь разглядывала Взыскателя снизу вверх — тем же деловым взглядом, каким утром оценивала фиолетовый футляр. Ей не было страшно. Ей было по работе.

— Соня, — сказала Вера с крыльца. Одно слово, а внутри целый пакет: и «отойди», и «я рядом», и «топорик со мной».

— Я тихонько, Вер. — Соня даже не обернулась. — Ты какой-то весь одинаковый. У тебя лица нет. Как я тебя рисовать буду, если лица нет?

— У меня есть функция, — сказал Взыскатель.

— А как она выглядит?

Пауза. Настоящая. Не приём из арсенала окошка — растерянность машины, которой за всю службу задавали вопросы только про сроки и проценты.

— Никто не спрашивал, — сказал Взыскатель.

— Ну и ладно. Нарисуйся у меня в голове, а я перерисую. — Соня уселась прямо на утоптанную землю и достала из кармана огрызок серого мелка. — Хорошие мелки я на Кусю извела, так что будешь серым. — Она смерила его взглядом. — Тебе пойдёт. Ты и так серый.