Врачебная тайна (СИ) - Сёмина Дия

Он сразу же и записал что-то на бланке, к которому пришито письмо из монастыря.

Бюрократия, такая бюрократия…

— Я могу идти? — довольная, что всё прошло максимально безопасно, я даже не задумалась, почему это Даниил Романович ни словом ни обмолвился про Гришу? Ведь вид призрака-двойника вчера его поразил, а может, и напугал. Вот в чём основной подвох, но я побоялась бы и рот открыть, чтобы задать настолько провокационный вопрос, более того, я даже думать боюсь на эти темы.

— Не смею задерживать, сударыня…

Чувствую, что он бы с удовольствием меня задержал, но поводов у него нет, а у меня есть. Встала и чуть было не выронила книгу, когда убирала в сумочку карточку и взяла пропуск из руки графа.

— Мне будет приятно, если вы подпишете вашу книгу.

— Вы решили польстить мне? Но признаюсь, приятно, мало кто интересуется данной темой…

— Судя по содержанию книги вы тоже не особо интересуетесь, всего лишь взглянули на клиническую психологию с позиций знакомой вам теософии и юриспруденции, проскользили по поверхности, не пытаясь заглянуть вглубь, эта книга скорее повод понять вашу точку зрения, и она, к сожалению, далека от истины…

Твою ж налево, кто тянул меня за язык наговорить такую ересь инквизитору, в его же кабинете, да ещё и в стенах Тайной канцелярии, Гриша был прав, я смогла сделать из него лютого врага буквально за пару секунд!

Глава 27

Ловушка

— Вот как? И что же вам позволило, сделать сей вывод? Опыт? Образование или тот диагноз, каким наградил вас муж? — ни один мускул не дрогнул на его лице. Но я умудрилась задеть его самолюбие самым бесцеремонным способом, как тролль-комментатор, с одной лишь разницей, что не анонимно…

Несколько бесконечных секунд судорожно ищу выход из опасной ситуации, пока Даниил Романович подписывает свою книгу для меня. Завидую его выдержке, потому как я на пределе своих возможностей, тело Насти уже даёт сбой, адреналин заставил сердце биться быстрее, дыхание поверхностное, и предательская дрожь не позволит говорить уверенно.

Я ещё не готова к таким диалогам, и сама же ввязалась в него, с чего-то возомнив нас почти равными.

Появилось только две идеи для выхода из конфликтной ситуации, но оба неприемлемые.

Заявить о своём профессиональном опыте невозможно, у Насти его нет, как и нет документального подтверждения — диплома. Признать себя душевнобольной — подписать окончательный приговор, меня уже никто не допустит до высшего света…

— Так с чего у вас такой вывод относительно моего научного труда? Поделитесь, признаюсь в искреннем интересе, ведь до вас никто не посмел мне и слова поперёк сказать…

Подписал, закрыл, но отдавать не спешит, смотрит пристально и теперь не как на миленькую женщину-бабочку, по глупости влетевшую в распахнутое окно, а как на любопытный объект для изучения.

— М, теперь подбираю верные слова. Но от своего мнения не могу отказаться. Считайте, что я настойчиво пыталась разобраться со своим состоянием. Елена, как оказалось, была приставлена ко мне ещё со времён пансиона, и все вокруг, по какой-то неведомой причине только и ждут, что рано или поздно какой-то триггер спровоцирует экзацербацию, попросту — обострение. Чтобы избежать такой участи, как человек здравомыслящий и образованный, начала искать в научной литературе всё, что могло бы объяснить и поддержать мою психику на плаву. Не так много данных в открытом доступе, но всё же я смогла многое понять, да и пережить на личном опыте, как вы сами сказали про испытания. Почти десять суток самоанализа, знаете ли, стали серьёзным испытанием, но пошли на пользу. Однако с настоящими больными я бы такое не стала практиковать. Что касается меня, то я пришла к выводу, что вполне здорова, однако ментальное здоровье расшатано как раз таки внешними факторами: угрозами, манипуляциями и инсценировками. Да, можно скатиться в бездну, не совершив грехопадения, а лишь находясь в окружении грешников или получив отягчённую наследственность. Но вы сами знаете моих родителей, посему наследственность вычёркиваем, отец, вероятно, был здоров, про маму совершенно ничего не знаю, к великому сожалению. Мой грех — наивность и слишком доверчивое отношение к окружающим, но это в прошлом.

Граф слегка помрачнел, не так, как если бы взбесился. Нет, его мрачность отражает глубинные размышления, какие он не решился отложить или задвинуть, ступая на сторону собственного самомнения, признавая только за собой право верного мнения.

Мои слова пошатнули его убеждённость, однако не изменили её.

Откинулся на спинку кресла, руки на подлокотники, пальцы теперь сцеплены замком и взгляд, от которого делается совершенно неуютно.

Но я больше не могу отступать, это моя позиция, и я в ней уверена.

— Вы думаете, что я настолько далёк от предмета душевного здоровья, что вычёркиваю те факты, о каких вы упомянули? Наследственность, внешние обстоятельства?

— Надеюсь, что нет…

Его несколько неожиданный заход на тему насторожил.

— Вы мыслите глубоко, но всё же неосновательно. Позволю себе пояснить свою позицию, уж коли у нас настолько интересный разговор сложился. Допустим, есть сотня человек, попавших в некие условия, сродни тем, в каких вы оказались по вине мужа. Всегда найдётся те, кто предаст, кто впадёт в уныние и затем в бредовое состояние, а кто-то в агрессию, и лишь единицы останутся в здравом уме, как вы.

Не сразу поняла его ход мысли, но логику уловила. Для него выбор продиктован исключительно божественным началом в душе, и неподкупностью для нечисти. Но решила даже не пытаться исправить или возразить, он всё равно останется при своём мнении, у нас не научный диспут, а небольшая, бездоказательная беседа на тему.

— Всё так. Ведь психика — очень сложноорганизованная материя. Даже ковёр имеет сложный узор. Каждое действие, болезнь, опыт, окружение, любовь или нелюбовь родных, всё это создаёт неповторимый ландшафт личности. Невозможно объяснить всё только лишь взаимодействием с чистыми или нечистыми силами и божественным промыслом, однако всё перечисленное и есть божественный промысел, насколько я понимаю.

Снова молчание, у него словно нет других дел, а у меня нет чувства самосохранения, продолжаю уверенно копать себе могилу.

— Вы пережили многое из того, что перечислили, вчера я перечитал ваше дело, какое поднял из архива некоторое время назад. Однако не думал, что ситуация настолько обострилась в последние недели. Вы были интересны мне как дочь своего отца. И здесь уместно упомянуть наследственность, у него была одарённость. У вас же нечто большее.

Вот он тот самый момент, которого стоило бояться. Он уже сделал на мой счёт какие-то выводы…

Понятия не имею, что будет теперь.

Даниил Романович поднялся с кресла, сделал несколько шагов к бюро, но замер, решаясь, доставать ли документы, или закрыть дело, чисто из уважения к памяти отца Анастасии.

Решился.

Ключ в замочной скважине приятно звякнул, и дверца открылась. Через мгновение передо мной на столе легла бежевая папка с личным делом Анастасии Сергеевны Гринёвой. Ниже карандашиком приписана фамилия мужа — Левина.

Но не удивляюсь, формировать личные дела — обычная практика, если те, кто собирали документы, не настояли на том, чтобы поместить Настю в клинику для душевнобольных, то и сейчас нет острых поводов.

— Это ваше личное дело. Показывать вам эти данные я не имею права, но вы частично потеряли память, не так ли?

— Да, после того как кубарем скатилась с лестницы, не без помощи близкой подруги-соперницы.

И снова я упоминаю Елену, а это очень плохой маркер, любой психотерапевт заподозрит наличие устойчивой рациональной проекцией: виноваты все, кроме меня.

Но граф не психолог.

— Тогда позволю вам ознакомиться, думаю, будет весьма полезно узнать некоторые тайны своей личности, если вы решились так глубоко копать. Однако можете не трогать и жить спокойно, я приму вашу попытку критики за юношеский максимализм и неопытность. Выбор за вами…