На золотом крыльце 5 (СИ) - Капба Евгений Адгурович

— Народный снажий певец Говнист! — с ухмылкой ответил Шеогоратский. — Его сейчас молодежь слушает.

— Я молодежь, — сказал я. — И я не слушаю. Убери эту муть, а?

— Нет проблем! — сказал он и включил Вивальди — «Времена года».

Дальше мы ехали под струнно-смычковое великолепие и производили на редких бредущих по тротуарам и обочинам пешеходов самое интеллигентное впечатление. Через минут пятнадцать жилая застройка кончилась, за окном замелькал лес. «Урса» легко пробивалась сквозь снежные переметы, которые тут и там мешали проезду. Если бы в прошлый раз Шеогоратский не привел меня в лабораторию к отцу — я бы уже занервничал: все-таки как-то далековато! Но я доверился ему полностью, хотя после слов об иголке с нейротоксином и просканировал телекинезом сиденье, пол и все остальные поверхности: он блефовал, никакой иголки там не было. Ну, или я не нашел.

Впереди среди стволов деревьев в ночной снежной тьме я увидел теплый желтый свет. Машина попетляла еще немного по лесу, и за поворотом дороги предстала живописная усадьба, настоящий терем: срубной, трехэтажный, из огромных бревен, с черепичной крышей и резным крыльцом. Никаких стен или тына вокруг усадьбы тут не было, в них и нужды не имелось: эфир бурлил и волновался от титанической мощи охранной магии по периметру этого райского уголка.

Я увидел отца — в огромном меховом тулупе, валенках и шапке-ушанке он стоял на крыльце со снежной лопатой. Завидев машину, Федор Иванович взмахнул рукой, приветствуя. Рукавицы-трехпалки дополнили его матерый, исконно-посконный образ, и, если честно, таким он мне нравился больше, чем в замызганном кровью белом халате.

Стоило мне выйти из машины, как царевич крикнул зычно, через весь двор:

— Сын приехал! Пойдем, пойдем скорей, мамка уже блины печет, тебя ждем! Давай, давай, скорей иди в дом, замерзнешь ведь в своей кацавейке!

Один куртку «обдергайкой» называет, второй — пальто «кацавейкой»… Я щелкнул пальцами, создавая блуждающий огонек, теплый и живой. Потом — еще и еще раз, и запустил их в полет вокруг себя. Кацавейка, не кацавейка — не замерзну! Маг я или не маг? И пошел через двор, искренне улыбаясь. Все-таки я был рад его видеть, пусть он и не лучший отец в мире.

Ну, и он меня — тоже. Широкими шагами царевич пошел навстречу, хрупая снегом под валенками, и, кажется, хотел обнять, но увидел огоньки, хохотнул, снял трехпалку, плюнул на пальцы и — пш! пш! — потушил мои огонечки!

— А теперь иди, обниму, сына! Тут — можно! — и впервые за жизнь заключил меня в свои медвежьи объятья.

* * *

Мама — в простом красном сарафане поверх белой сорочки, молодая, очень красивая и разрумянившаяся, поставила на стол тарелку со стопкой тонких блинчиков, отец перетащил самовар с подоконника — огромный, золотого цвета, с медалями — и расставил стаканы в серебряных подстаканниках.

Мне даже неловко стало за свой официальный костюм — так тут у них все было по-домашнему. Я мигом снял пиджак и телекинезом отправил его на вешалку в коридоре. Следом за ним полетел и галстук, так что мне оставалось только рукава закатать и верхнюю пуговицу расстегнуть, даже — две. В общем, я стал почти похож на нормального человека.

— Волшебник! — сказала мама. — Мишка, знаешь, как я тобой горжусь? Просто ужас!

И вдруг села рядом и обняла меня, и я положил ей голову на плечо и почувствовал тот самый запах, из детства! Мама пахла ванилью, медом и свежестью, какая бывает от только что постиранного и выглаженного белья. И у меня в глазах защипало, честное слово.

— Ма-а-ам, я тебя люблю, — мне пришлось сделать усилие над собой, потому что в горле встал ком, и говорить было тяжко. — Я… Блин, я очень-очень рад, что ты теперь с нами!

Она уже плакала всерьез и слез не скрывала: вытирала их полотенцем, да и все. Отец звенел посудой, тактично делая вид, что очень занят.

— Мне Федя все рассказал, что с тобой было, и объяснил, почему так… О-о-ох! — она наконец отложила полотенце. — Я его чуть не убила, если честно!

— Я ему полжизни в морду хотел дать, — признался я. — Но когда узнал, в чем дело, и ради чего все это, то…

— Перехотел? — улыбнулась мама, смахивая ладонью не желающие останавливаться слезы.

— Нет, ну почему… Злиться перестал, это да, — сказал я. — Но что касается в морду…

Отец обернулся и заявил:

— Хорошо удар поставлен у нашего сына, Дашка. Просто отлично. Так мне прописал, что мама не горюй!

— Да ладно! Вы, отец родной, тоже деретесь так, что уруки позавидуют! — я даже лицо потрогал, в тех местах, где по нему родительский кулак прошелся. — Мам, он реально сильно бьется! У тебя муж — дробительная машина, а не человек! Но есть у него одна фишечка, которая его ка-а-пельку менее крутым делает. И я ее просчитал — и как дал!

— Ой, дурни! — она сначала смотрела на нас растерянно, а потом рассмеялась, легко, заливисто, так, что в комнате сразу светлее стало.

Ну, и мы тоже не удержались. Смеялись на троих, как сумасшедшие, пока неловкость не ушла, и плакать совсем не перехотелось. А потом взялись за блины и за чай, и за варенье, и за сметану, и за жареное сало на сковородке. Я больше на сало налегал, если честно, потому что я не сладкоежка. Мне, чем конфету — лучше котлету!

Конечно, я видел, что маме иногда было со мной странно. Ну, а как иначе? Я ж был мелкий, а теперь — здоровенный! Она прямо про это сказала и постоянно повторяла, что я вообще красавчик, но верить в этом вопросе мамам, как я понимаю — не самый лучший вариант, если хочется получить объективную картину. Мы начали обсуждать все на свете, и мама интересовалась про учебу, планы и про девушек тоже.

— Очень хорошенькая у тебя смугляночка, мне Федя фотографии показывал… Из хорошей семьи? Мне она очень понравилась! У вас все всерьез, или гули одни? — строго посмотрела на меня всамделишная и настоящая цесаревна.

— Всерьез, после колледжа поженимся, — безмятежным тоном заявил я. — Чтобы распределили на службу в один город. Если женатые — то в разные места распределять не должны, закон такой. А семья там уважаемая, авторитетная, с определенной репутацией… Кстати, Федор Иванович, послушайте, а мы думаем к Риковичу в Сыскной приказ проситься. Как думаете, он Эльку возьмет?

Федор Иванович, который после моих слов про женитьбу подавился вишневым вареньем и теперь вытирал его со своей бороды полотенцем, глянул на меня со странным выражением лица:

— Куда возьмет? — спросил он явно растерянно. — Зачем?

— Ну, на службу. В Сыскной приказ! Ты же в Поисковом батальоне служил, верно? Дмитрий — в штурмовых частях, Василий… В ВВС? — я не так, чтобы очень знал биографии моих дядьев.

— В понтонно-мостовом батальоне, под Читой, тогда и инициировался вторым порядком, кстати, — ответил отец. — То есть службу Государю и ты, и Ермолова…

— … Кантемирова… — поправил я.

— … какая теперь разница? — не смутился царевич. — Ты же в курсе пертурбаций на Кавказе? Вот! Но это сейчас не важно. Суть в том, что вы оба хотите в Сыскном приказе служить, я правильно понял? Оборотень тебя не напугал?

Увидев мой скептический взгляд, Федор Иванович расхохотался:

— Жена! — сказал он. — Знаешь, какой у нас сын? Настоящий боевик! Дерется и воюет, как тысяча чертей, на рога целые города ставит, но до сих пор никого не убил! Этим можно гордиться, а? У меня даже некоторая ревность имеется: смог бы я сам его так воспитать или нет?

— Ты поручил его воспитание Кощею! — мама ткнула его кулачком в бок, точно так же, как Элька иногда тыкала меня. — Это же додуматься надо было! А потом отправил в детдом!

— Но результат-то вот он! — развел руками отец. — И да, я сам себя поедом ел все эти годы… Но или так — или отдать его упырю. Магия такая штука, Даша… Слова для магов очень важны. Давши слово — держись, а не давши — крепись! И да, я — большой дурак, что попался в Хтони в ловушку, и никто кроме меня не виноват. Но что сделано — то сделано, и, слава Богу — все закончилось. Так что ответ на твой вопрос, сын — да! Да, Эльвиру твою обязательно возьмут, и вы обязательно попадете в Сыскной приказ в одно подразделение и служить будете по-настоящему, так, что тошно станет. Есть желание на этом поприще подвизаться — вперед и с песней, никаких проблем!