Бумажная империя. Гепталогия (СИ) - Жуков Сергей

– Из‑за арки. Говорит, что она непропорциональная и что если бы автор оригинала увидел нашу версию, то перевернулся бы в гробу.

– А ты что ответил? – поинтересовался я.

– Что если он опять заладит про оригинал – я лично закопаю его рядом с этим чёртовым автором, – Михаил доел круассан и вытер руки о жилетку. – Но вообще‑то Петрович прав, арку мы уже переделаем.

Мы подошли к закрытой части стройки. Прораб достал ключ, открыл калитку в заборе и пропустил меня вперёд.

– Брусчатку положили вчера, – говорил он, пока мы шли по узкому проходу. – Настоящий булыжник, между прочим. Еле нашёл поставщика – пришлось объяснять, зачем мне три тонны декоративного камня определённого оттенка. Он пытался мне всучить более дешёвый, но тот был порядком темнее и слегка иного размера.

Я рассмеялся. Михаил же остановился и повернулся ко мне с непривычно серьёзным лицом:

– Даниил, я думал что постройка огромной масленицы будет самым безумным в моей строительной карьере, но это…– он кивнул в сторону конструкции, укрытой тканью и внутри которой активно шли работы. – Это уже за гранью. Ты совершишь преступление, если не будешь проводить тут экскурсии.

Остановившись, я долго смотрел на активные работы, пытаясь представить финальный результат, впрочем, ждать осталось совсем не долго.

– Вечером будет идеально, – кивнул он и, чуть понизив голос, добавил: – Только вот парни начали задавать вопросы. Один спросил, зачем на стройке нужен аккордеонист.

– Какой аккордеонист? – не понял я.

– Тот, которого ты нанял для… – Михаил неопределённо покрутил рукой в воздухе, – атмосферы.

– А, этот, – улыбнулся я. – Скажи что это для поднятия боевого духа рабочих.

– Я так и сказал. Но он играет одну и ту же мелодию по кругу уже третий день и Петрович грозится засунуть ему аккордеон туда, откуда даже хороший врач не достанет, – Михаил выдержал паузу. – И посмею напомнить – Петрович по образованию филолог–лингвист и если даже он переходит на подобные выражения, то на месте аккордеониста я бы ходил оглядываясь.

– Передай Петровичу, что скоро всё закончится и он больше никогда не услышит эту мелодию, – с трудом уняв смех сказал я. Кажется шутка зашла слишком далеко.

– Не уверен, что это его утешит, – покачал головой прораб. – Он уже насвистывает её во сне. Говорит, что жена начинает жаловаться.

На обратном пути к парковке мы прошли мимо одного из рабочих, который сидел на перевёрнутом ведре и с неописуемым наслаждением жевал багет. Я смотрел на багет в его руках: длинный, аппетитный, с хрустящей корочкой.

– Угостишь? – остановился я рядом с ним.

Молодой парень так и застыл с набитым ртом, оценивая меня недоверчивым взглядом. Михаил властно зыркнул на него и тот нехотя отломил мне небольшой кусочек.

Я с нескрываемым удовольствием принялся жевать нежнейший багет, хрустя корочкой.

Прораб усмехнулся, наблюдая за моим блаженным лицом:

– Между прочим, они распробовали эту булку и теперь не хотят есть ничего другого. Вчера отказались от борща. От борща, Даниил! Русские мужики отказались от борща… Я конечно не берусь судить, но по мне это уже государственная измена.

Я похлопал его по плечу и пошёл сел в машину, оставив Михаила возмущённо качать головой.

Скоро всё будет готово. Осталось только украсть одну вещь.

***

        Поместье Распутиных. Неделю спустя      

– Алиса Сергеевна, ваш отец просил передать, что сегодня вечером вас ожидает важное светское мероприятие, – доложила Марина, заглянув в комнату.

Алиса нахмурилась:

– Какое ещё мероприятие? У меня завтра утром встреча с рекламодателями и мне нужно…

– Князь был весьма настойчив, – виновато оборвала её Марина. – Он просил вас одеться так, чтобы “покорить самого Императора”, как он выразился.

– Это он так пытается затащить меня на очередной скучный приём? – закатила глаза аристократка.

– Не могу знать, – пожала плечами её фрейлина. – Но вертолёт будет ждать на крыше через час.

Алиса хотела возразить, но потом вздохнула и пошла к гардеробу. Спорить с отцом, когда тот был “настойчив”, было себе дороже.

Через сорок минут она стояла перед зеркалом. Тёмно‑синее платье, открытые плечи, волосы уложены так, что каждая прядь знала своё место и не смела сдвинуться. Она выглядела безупречно и знала это.

Жаль, что Даниил не увидит меня такой, – подумала она, и эта мысль кольнула где‑то под рёбрами. С каждым днём разлуки тоска становилась всё острее. Редкие тайные встречи, записки через доставщиков, его внезапные появления в образе то баристы, то охранника – всё это было прекрасно, но лишь сильнее проявляя её чувства. Она хотела просто быть рядом каждый день. Без маскировок, без побегов, без оглядки на преображенцев и Императора.

Вертолёт уже ждал. Чёрный, спортивный, тонированный, на двоих – именно такие предпочитал отец. Он всегда говорил, что большие вертолёты для тех, кому нужно что‑то компенсировать. Алиса забралась в кабину, пристегнулась и уткнулась в телефон, не глядя на пилота. Наушники, лётный костюм, перчатки – знакомый силуэт.

– Куда летим‑то хоть? – спросила она, листая ленту новостей.

Вместо ответа вертолёт рванул вверх с такой резкостью, что телефон вылетел из рук и Алису вжало в кресло.

– Па‑а‑ап! Ты чего так резко?! – возмутилась она, хватаясь за ручку над головой. – Мы не на истребителе!

Пилот чуть повернул голову. Ровно настолько, чтобы она увидела его лицо.

Алиса замерла.

На неё смотрел Даниил Уваров. Тот самый дерзкий, невозможный, разыскиваемый половиной страны Даниил Уваров, который сидел за штурвалом отцовского вертолёта и улыбался так, будто всё это – совершенно нормальное положение дел.

– Привет, – сказал он.

Одна секунда. Ровно столько понадобилось Алисе, чтобы отстегнуть ремень безопасности. Ещё полсекунды – чтобы перелететь через центральную консоль и оказаться у него на коленях.

Вертолёт вильнул. Нос клюнул вниз, горизонт опасно накренился.

– Алиса, я сейчас нас убью, – прохрипел я, пытаясь одной рукой удержать штурвал, а другой девушку, которая обхватила меня так, будто собиралась никогда больше не отпускать.

Но она не слышала. Она целовала меня жадно, отчаянно, вкладывая в это всё, что накопилось за многие недели разлуки. Все тревоги, все бессонные ночи, все мысли, которые она гнала от себя и которые возвращались снова и снова.

Мне стоило нечеловеческих усилий выровнять машину, не прерывая поцелуя. Полагаю, ни один инструктор по пилотированию не тренирует подобную ситуацию. А если и тренирует… ох лучше даже не думать об этом.

Когда она наконец оторвалась от меня, я жадно вдохнул живительный кислород:

– Ты только что чуть не уронила вертолёт стоимостью в целое состояние.

– Плевать, – выдохнула она, всё ещё сидя у меня на коленях и не собираясь никуда двигаться. – Плевать на вертолёт. Плевать на всё.

Её глаза блестели. Не от слёз – от чего‑то куда более сильного. Эта долгая вынужденная разлука сделала то, чего не смогли бы никакие слова – она окончательно показала ей, что этот невозможный, дерзкий, разыскиваемый человек и есть её судьба. И никакие преображенцы, никакие императоры и никакие расстояния этого не изменят.

– Ладно, у нас проблема, – сказал я.

– Какая? – насторожилась она.

– Ты сидишь на штурвале и мне нечем управлять, – хмыкнул я, находясь в считанных сантиметрах от её лица.

Алиса посмотрела вниз, потом на приборную панель, потом на меня.

– Это твои проблемы, – заявила она и устроилась поудобнее.

Следующие пятнадцать минут полёта я управлял вертолётом с аристократкой на коленях. Она уткнулась носом мне в шею, обхватила руками и молчала. Просто молчала. И это молчание было красноречивее любых слов. Когда внизу показались огни моего поместья, я мягко произнёс:

– Нам пора снижаться. И для этого мне всё‑таки нужны мои колени.

Алиса нехотя вернулась на своё место и пристегнулась. Но её рука тут же нашла мою и сжала так, что я почувствовал каждый её палец сквозь перчатку.