Император Пограничья 25 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Не смеши меня, рёбра болят, — выдохнула она, и на бледном лице проступил слабый румянец.

— У вас, русских, обычно всё просто, — Сигурд развёл уцелевшей рукой с миной человека, воздающего должное чужой мудрости.

Княжна покачала головой, но уголки губ её подрагивали, и в глазах стояли смешинки, которые она безуспешно пыталась спрятать за серьёзным выражением. Кивнула, коротко и без слов, и кивок этот стал ответом на незаданный вопрос. С минуту она молчала, глядя на стену напротив, где от сквозняка колыхалась занавеска, и красноватый свет догоравшего дня заливал палату, ложась полосами на белые простыни.

— Давно это отец озвучил? — спросила Василиса, повернувшись к Сигурду.

— Помнишь, как я его ездил навещать…

— Понятно, — перебила она, и голос её стал ровнее. — И молчал с тех пор, потому что боялся, что я скажу «нет».

Констатация, точная и безжалостная. Сигурд коротко кивнул, не отводя взгляда. Василиса чуть улыбнулась, не весело, а тепло, той улыбкой, которая предназначалась только ему.

— Дурак, — вымолвила она мягко. — Когда это я от тебя бегала?

Кронпринц выдохнул, и что-то внутри него разжалось, не полностью, не до конца, потому что решение найдено всё ещё не было, и проблема никуда не делась. И всё же сам её тон, сам факт, что она не отшатнулась, не замкнулась, не обиделась, что подобный вопрос вообще встал между ними, обрадовал его больше, чем он ожидал.

Василиса заговорила, и голос её звучал ровно, без нажима, но и без уступок.

— В Стокгольм я не поеду.

Она подняла руку, останавливая его прежде, чем он успел открыть рот.

— Погоди. Дослушай. Я тебя люблю, и ты это знаешь, и я не собираюсь прятаться за обтекаемыми формулировками. Люблю. И собственное счастье мне тоже дорого, и я знаю, знаю наверняка, что сломанная, нереализованная версия меня в чужом дворце сделает несчастными нас обоих.

Свесив ноги с койки и прижав локоть к перевязанному боку, она села и заговорила с той прямотой, которую Сигурд ценил в ней больше всего.

— Как ты помнишь, моя мать умерла, когда мне было двенадцать. Последнее, что она сказала отцу: «Не делай из дочери придворную куклу. Дай ей быть собой». Батюшка обещание не сдержал — балы, приёмы, женихи, «долг княжны». Я много лет воевала за право учиться, за право работать с камнем, за право быть собой, а не украшением фамильного дворца. Прохор дал мне возможность быть тем, кем я хотела: создательницей шахты Сумеречной стали, строителем, геомантом, наставницей. Я помогала возводить Угрюм, его стены и бастионы, и впервые в жизни сделала что-то, что останется после меня — не в виде портрета в гостиной, а в камне города, который защищает людей. Я преподаю в Академии, и студенты приходят ко мне с вопросами, на которые я могу ответить, потому что сама через это прошла.

Переведя дыхание, она поглядела ему в глаза.

— Переехать в Стокгольм, значит стать именно тем, против чего боролась моя мать. Придворной куклой при чужом дворе. Вся моя жизнь сведётся к двум словам: жена наследника.

Молча Сигурд принимал каждое слово, не пытаясь парировать и не пытаясь утешить.

— Тогда я откажусь от трона, — выговорил он, и в голосе его не было колебания.

— Нет, — Василиса покачала головой. — Я знаю, что ты не бросаешься пустыми словами, и верю, что ты это сделаешь. Именно поэтому и нет.

Стиснув челюсти, Сигурд ждал.

— Если ты откажешься от Домена ради меня, — Голицына заговорила жёстче, — это жертва. А жертва порождает долг, который встанет между нами, как третий человек в комнате. Через год, через пять, через десять — в любой ссоре, в любой тяжёлый момент будет маячить призрак: «Я ради тебя отказался от всего». Даже если ты никогда не произнесёшь этого вслух, мы оба будем знать это. Я не хочу быть женщиной, из-за которой ты потерял семью и дом. Я хочу быть рядом с человеком, сохранившим дом, семью и родную землю, и который приходит ко мне не от отчаяния, а по собственному выбору.

Помолчав секунду, она продолжила ещё жёстче.

— И второе. Сигурд без Домена — кто? Не наследник, не конунг, не союзник. Изгнанник. Отец не простит, твой брат и друзья не поймут, шведский двор отвернётся. Ты придёшь в Угрюм безземельным, безродным, зависимым от Прохора и от меня. Я выросла при дворе и видела, что происходит с мужчинами, которые потеряли всё и держатся только за женщину. Это не партнёрство, а зависимость, и зависимость убивает любовь вернее любого Кощея.

После долгой паузы, совсем тихо она добавила:

— Не говоря о том, что тогда уже мой отец не даст согласие на этот брак…

Каждый аргумент бил в цель, и ни один не пытался обидеть, выражая настоящую честность. Стиснув зубы, не отступая, Сигурд принял их так, как принимал удары на тренировочной площадке.

Оба понимали: стандартные выходы закрыты, она не едет, он не отказывается, и что дальше? Тупик?..

— Не тупик, — Василиса тряхнула головой, и тёмные волосы, выбившиеся из растрёпанного хвоста, упали ей на лицо. — Просто задача со многими переменными. Будем решать её вместе.

На лице Сигурда проступило иное выражение — не тревога, а осторожный интерес. Приподнятая бровь. Василиса заговорила быстрее, как говорила всегда, когда переключалась в режим учёного, раскладывающего задачу на составные части.

— А что если не «переехать навсегда», а разделить время? Полгода в Стокгольме, полгода в Угрюме — порталы это позволяют. А что если открыть филиал Академии Угрюма в Стокгольме, и мои исследования получат доступ к ресурсам Лесного Домена?.. У вас залежи редкоземельных минералов и Пустодрев, которые я только в каталогах встречала. А что если наследник, который знает русские княжества изнутри, не слабость для отчизны, а стратегическое преимущество? Твой отец прагматик. Если подать правильно…

Слушая, Сигурд чувствовал, как внутри разжимается пружина, взведённая с того дня, когда он покидал Стокгольм после разговора с отцом. Решение ещё не было найдено, контуры его только проступали сквозь туман, и до конкретного плана оставалось далеко, но Василиса дала ему кое-что ценнее готового ответа — готовность искать его вместе. Разбирая задачу на части и собирая заново так, чтобы обоим хватило места.

— Есть ещё кое-что, — кронпринц помедлил, — Прохор пообещал моему отцу найти способ исцелить Свена. Если у него получится и брат встанет на ноги, вопрос наследника решится сам.

— Хорошо… — с осторожным оптимизмом отозвалась княжна. — Однако не нужно строить дом на фундаменте из «если», давай исходить из того, что есть.

Протянув уцелевшую руку, он взял её ладонь. Василиса не отстранилась, и прохладные её пальцы сжали его руку.

— Мой отец — конунг Севера, — сказал Сигурд, и голос его чуть дрогнул. — Он ломал ярлов, усмирял заносчивых послов, пережил три Гона. Такую женщину, как ты, он в жизни не встречал. У него нет шансов.

Фыркнув, Василиса стиснула его руку крепче.

— Это был самый кривой комплимент в моей жизни, — вымолвила она, и уголок её рта дрогнул вверх. — А, нет, «ты — славная баба» забирает главный приз.

Засмеялись оба — тихо, коротко и хрипло, потому что рёбра у обоих ныли при смехе, но в нём было облегчение, и палата, пропахшая лекарствами и бинтами, на мгновение стала чуть менее казённой.

Я проснулся рывком.

Ни звука, ни подземного толчка… И даже не холод, который просачивался сквозь стены и одеяла, забираясь под кожу, разбудил меня. Просто я открыл глаза в темноте, и сердце уже колотилось, а в затылке пульсировала тяжёлая, тянущая тревога, которую я научился не игнорировать за две жизни. Интуиция, шестое чувство командира, привычка тела просыпаться за мгновение до того, как кинжал убийцы воткнётся в горло. Или, как выразился бы Скальд, «паранойя, за которую тебе всё равно не доплачивают». Называть можно как угодно, а суть одна: что-то шло не так. Тёмной и промёрзшей была комната в гостевом крыле резиденции Хранительницы, за окном стояла ночь, густая и безлунная. Двадцать минут третьего показывали часы на стене. Начались десятые сутки осады.