Император Пограничья 28 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Дальше Светлана оценивала не слова, а сам факт их существования. Такие формулировки не пишутся за пять минут между подсчётом голосов и объявлением результатов. Бумага в плоской папке прождала своего часа с самого утра, а вернее всего, со вчерашнего дня. Выходит, непризнание продумали раньше, чем зал даже проголосовал.

Третьим встал Клейнмихель, и говорил он короче всех.

— Выборы, проведённые под давлением чужой армии, не могут считаться свободными по умолчанию, — граф одёрнул сюртук и обвёл зал скорбным взглядом пастыря. — Совесть не позволяет мне признать их итог. Это всё, что я имею сказать.

И сел. Ни горечи проигравшего, ни злости в этих словах не было, одна смиренная готовность пострадать за высокие убеждения. Убеждениями здесь, впрочем, и не пахло. Граф будто бы озвучил текст для кого-то другого, и адресат его послания сидел вне зала.

Потом начались поздравления. Купеческий старшина тряс её руку первым и дольше всех: гильдия сосчитала свою выгоду ещё до вскрытия урны. Подходили главы успокоенных родов, кланялись в вечной верности, произносили положенное, и по глазам было видно, как половина прикидывает, чем обернётся её правление, а вторая гадает, доживёт ли оно до конца недели. Светлана кивала, благодарила, отвечала ровно столько, сколько требовало приличие, а взгляд сам возвращался к дверям, за которыми одна за другой скрылись три непримирившиеся спины.

Победу она получила. Оставалось её пережить.

В девять вечера на стол в кабинете арендованного особняка легла карта Белгорода, и Валентина Дашкова повела по ней ножом для бумаг с красивой костяной рукоятью, как учитель указкой. Дом сняли на месяц, а кабинет уже пах хозяином: табакерка на приставном столике, тяжёлое пресс-папье с воронежским гербом, привезённое из дома, кресло, развёрнутое к камину так, как князь любил сидеть у себя.

— В полночь подполковник Бражник поднимает верные ему роты, он о том предупреждён, — говорила Валентина ровно, не отрывая глаз от карты. — Дума, арсенал, комендатура, дороги. Всё берётся разом, тихо, караулы также предупреждены. Отряды развозят главам родов «приглашения» и свозят их на экстренное заседание. Заседание объявляет дневные итоги недействительными ввиду вскрывшихся нарушений и вверяет временное управление княжеством князю Дашкову до проведения новых выборов.

Нож в её пальцах съехал к южному обрезу карты.

— Колонна выходит с рубежа манёвров в одиннадцать. К четырём утра она встаёт у южной заставы и стоит. В город не входит ни одна машина, пока Дума не примет решения и не попросит о наведении порядка. Мы приглашены, а не вторглись, господа. Извольте помнить это до рассвета. Ночь пройдёт и забудется, а газеты с этими формулировками появятся на столе у всего Содружества

Сам князь Дашков слушал план собственного возвышения, солидно кивая на каждом пункте, и удерживал такое лицо, будто всё это придумал сам. Получалось средне. Карту разметила жена, сроки развела по часам жена, и даже нож, которым водили по его будущему княжеству, принадлежал ей. Князь утешал себя тем, что войско у заставы будет стоять всё-таки его, воронежское, и что народу на главной площади завтра покажут всё-таки его, а не жену.

Третьим за столом сидел связной княгини Одоевской. Природа потратила на его лицо ровно столько усилий, сколько канцелярия тратит на пятую копию, и оттого узнавать его приходилось заново при каждой встрече. Он пил чай маленькими глотками и вступал в разговор только затем, чтобы уточнить время. Четвёртым сидел человек, которому Дашков ещё утром не подал бы руки.

Граф Клейнмихель расположился в дальнем кресле по-хозяйски, будто просидел в этом кабинете всю предвыборную кампанию. Представили его буднично, четвертью часа раньше: белгородец, кандидат, голос возмущённой Думы; ночному заседанию потребуется местное знатное лицо, и лучшего в городе не сыскать. Дашков тогда поперхнулся, сдержав внутри все крепкие слова. Даже до него дошло, что брянская союзница вела двух лошадей разом и до этого вечера не считала нужным их знакомить. Валентина приняла новость стоически и удостоила графа наклоном головы, выверенным до мельчайшего градуса.

Граф, к слову, сглаживать неловкость и не думал.

— Не стану изображать, будто пришёл сюда из любви к искусству, — он покатал в пальцах пустую рюмку и поставил её донцем вверх. — Совесть, господа, инструмент тонкий: если ею не пользоваться, она сохраняется как новая. Выборы я проиграл, и отступать мне уже некуда. Цену моего участия вы уже знаете и, надеюсь, когда дойдём до раздачи постов, о том не забудете. Спросите лучше, как я объясню городу своё «Белгород белгородцам». — Клейнмихель позволил себе лукавую улыбку. — А я от него и не отступал. Династическая уния с роднёй покойного государя — это кровь и семья. Чужак с гвардией за спинкой вдовы — это вражеский поводок. Из двух зол я выбираю меньшее, и мои стороннику такую арифметику поймут с первого раза.

О второй причине граф умолчал. Посредник, через которого делалась вся его грязная работа, вероятно засветился, и что означает такой ляп, Константин Андреевич понимал без подсказок. Пост при новой власти оставался единственным выходом из угла, куда он сам себя загнал, и шёл он в эту «дверь» ва-банк, уже не оглядываясь по сторонам.

Князь Дашков слушал графа со смешанным чувством. Перебежчиками и предателями князь брезговал с юности, как надкушенным червивым яблоком, а тут выходило, что надкушенное придётся не только принять, но и догрызть, усадив его завтра рядом с собой в правительстве. Утешало одно: убедительный голос и белгородское имя значили в эту ночь больше собственной брезгливости, а считать Роман Михайлович умел, что бы там ни думала о нём жена.

Настал черёд и князю почувствовать себя хозяином положения.

— Боярина Толмачёва можно вычеркнуть из противников, — Дашков откинулся в кресле, растягивая удовольствие от чужого удивления. — Я перетянул старика на нашу сторону ещё вчера. Пост главы правительства успокоит все его нелепые амбиции. За это он подтолкнёт своих людей и окажет нужное влияние на Бражника и, главное, передаст нам мальчишку. Без знамени мы просто вторгшаяся армия, господа. Со знаменем мы — защитники законного наследника, который сидит сейчас в гостевых покоях у Толмачёва. Этой же ночью мы заберём его у старика: нечего такому полезному знамени ночевать в чужом доме. А чтобы сомнений не осталось ни у кого, наутро наследник перед камерами сам поблагодарит спасителей и отдаст свой голос в нашу пользу, — Роман Михайлович снисходительно улыбнулся. — Согласится, не тревожьтесь. Живые наследники сговорчивее мёртвых, и у мальчика достанет ума понять это с первого намёка.

Валентина мужа при людях не поправила. Про себя поправок набралось три. Никакого поста Толмачёв не увидит. Утренней речи тоже не будет: выпускать к камерам мальчика, который на дебатах проклинал родную мать, а ей, родной тётке, в лицо кричал о своём праве на трон, всё равно что жонглировать гранатой без чеки на глазах у всей страны. Заготовка против мужниного спектакля у неё уже имелась: наутро при наследнике окажется лекарь — мальчик, скажут Думе, сломлен горем и дорогой, и его покажут издали, на присяге, молчащим. Муж поворчит и уступит, как уступал всегда; своих затей она ему ещё не проигрывала.

И конечную точку маршрута супруг представлял себе неверно: знала её она одна. Этой ночью наследник был нужен живым для страховки на случай, если мятеж забуксует, в Думе не получится собрать нужные подписи и знамя понадобится целым. В такой ситуации заговор всегда можно переиграть по иному сценарию, получив «регентство при нестабильном наследнике».

Если же всё пройдёт безупречно, дальше живой Пётр превращался в вечную угрозу новым правителям, и потому от него следовало избавиться. Днём до мальчика где-нибудь вдали от города дотянутся «люди Платонова», и страна поверит с полуслова: несколько недель назад бесчестный угрюмский князь зарубил его отца, теперь добрался и до сына, потому что тот посмел выступить против узурпатора. Печально, что Земля вообще носит таких аморальных людей…