Император Пограничья 32 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Резерв уходил быстро. Пальцы, которыми я держал руку Свена, похолодели, комната начала медленно крениться, и в ушах встал ровный звон. У самого дна я стал отмерять силу так скупо, как не отмерял никогда, лишь бы струя не прервалась.

Что я почти пуст, Сигурд, похоже, понял по моему лицу. Он передал брата Эльзе, метнулся в мою комнату и вернулся с горстью кристаллов Эссенции.

Первый он вложил мне в свободную руку. Тянуть силу из кристалла и не прерывать при этом струю оказалось труднее, чем лить из собственного резерва: сила шла через меня насквозь, из кулака в ладонь Свена, и задержать её хоть на миг было нельзя. Я брал из кристалла быстрее, чем он успевал отдавать, и вскоре он треснул у меня в пальцах. Сигурд тут же вложил следующий.

Осколки сыпались на пол, а кронпринц подавал новые, не дожидаясь, пока я попрошу. Полина давно перестала называть размеры и только шептала: держи, держи. На пятом кристалле она замолчала совсем.

— Всё, — выговорила она после долгой паузы. — Я больше не чувствую мёртвой зоны.

Белозёрова сползла на пол, закрыв лицо ладонями. Плечи у неё тряслись.

Свен лежал неподвижно, но дышал ровно. Сигурд сидел на краю кровати, сжав ладонь брата побелевшими пальцами. Эльза плакала, хлюпая носом.

Дверь открылась, и вошла Василиса, серая от усталости, с каменной крошкой в волосах. Посмотрев на Полину, на Свена, на меня, она ни о чём не спросила.

Я потянулся даром к жеоде на комоде, и камень раскрылся двумя створками.

Внутри лежал осколок, и стенки вокруг него успели покрыться инеем. Вытащив Фимбулвинтер из ножен, я ударил. Лезвие вошло в осколок, и он рассыпался чёрной пылью, которая, побелев на глазах от изморози, истаяла.

Голос пришёл в тот же миг. Враг почувствовал, как погибла его частица, а Синеус оставался у бреши, далеко от спальни, и Слепое пятно меня больше не прикрывало.

«Выучился, маленький император, — произнёс Тот-кто-за-Гранью негромко, почти ласково. — Жаль, слишком поздно для них обеих».

Больше он ничего не сказал.

Я знал, кого он имел в виду. Ингрид погибла потому, что силу, отданную ею сыну, выпивал осколок. Хильда угасла от раны, не поддававшейся никакой целительской магии, и я при всей своей власти так и не узнал, что её убивало. Враг сам связал их смерти, упомянув двух женщин в одной фразе. Значит, в ране Хильды почти наверняка сидел такой же осколок, как в спине Свена. Пальцы сами сжались на рукояти Фимбулвинтера до боли. Однажды он отведает крови этой твари…

Проверить догадку я мог только у могилы Хильды. Тревожить прах жены, лежавшей в кургане на землях нынешнего Содружества, я не собирался. Этого и не требовалось. Синеус читает кости сквозь землю так же, как сквозь воду, и сможет найти кончик когтя среди останков Хильды, если тот там есть. Вернувшись домой, я попрошу его об этом.

Я вложил Фимбулвинтер в ножны.

Утром конунг прислал за мной слугу. Проспав часа три, я восстановил резерв едва на треть, и в висках ещё постукивало после вчерашнего. По дороге в старую башню я задержался в галерее, выходившей и на протоку, и на гавань. Средние буи до сих пор не светились, и к каждому подходила лодка с мастером, который менял погасшие кристаллы. Лёд за ночь не растаял: из него торчали туши Йотунов, а ближе к бреши Лесные Стражи топорами вырубали вмёрзший скелет Кощея. Пока кристаллы не загорелись, дыру в куполе стерегла сотня караульных на льду. Внизу, в гавани, портовые рабочие баграми растаскивали по телегам Водяных, которыми были завалены разбитые причалы, и пакгаузы смотрели на воду рамами без стёкол.

Эрик стоял в охотничьей комнате у окна. Вместо стопки донесений он держал один лист, исписанный в два столбца, и я знал, что в нём: имена погибших. Большинство из них, Лесных Стражей с мостов и островов, убила песня из-под воды раньше, чем к замку подошла первая тварь, и ни я, ни конунг помочь им не могли. Заставить Кощея замолчать сумел только Синеус, в тот час вынимавший осколок из позвоночника Свена. Конунг читал список, беззвучно шевеля губами, и я не стал его окликать.

Укрытый пледом до пояса, Свен сидел в кресле у камина, где потрескивали берёзовые поленья. За ночь он осунулся, и лисьи черты заострились, зато глаза блестели. Босые ноги ему поставили на шкуру белого медведя, а под поясницу подложили подушку. На рассвете Сигурд принёс брата сюда на руках по крутой лестнице башни и теперь стоял за креслом, взявшись за его спинку. Василиса сидела на скамье у стены, всё ещё бледная, с тенями под глазами, и кивнула мне.

Свен молчал, пока отец не опустил лист.

— Четырнадцать лет этот камин грел мне только колени, — сказал Свен, не оборачиваясь. — А сегодня он греет мне ступни. Стоит Сигурду отодвинуть кресло, и жар уходит, а придвинет обратно, и жар возвращается. Я сижу здесь с рассвета и жду, когда это кончится. И боюсь, что это кончится, — поправил он себя.

Эрик подошёл к креслу и долго смотрел на ноги сына на белом меху. Лицо его осталось неподвижным, только жёсткие складки у рта стали глубже. Я знал, о чём он думает: о трёх неудачах Матвея Филатовича, опасаясь, что, вопреки всему, история повторится.

— Я напишу Оболенскому, — глухо сказал конунг. — Теперь он приедет.

— Не нужно, — я покачал головой. — У Оболенского нервы отрастали, а потом гибли в мёртвой зоне, потому что осколок вытягивал жизнь из всего вокруг себя. Осколка больше нет, зону мы выжгли, и убивать нервы теперь некому. Четырнадцать лет витамантии Свена было не до лечения: она обращала магию лекарей в жизнь, которую тут же забирал осколок. Теперь вся эта жизнь достанется нервам, и Свен вырастит их сам. Влить в него силу для этого может любой ваш лекарь.

— Когда? — спросил Эрик.

— Полина смотрела Свена на рассвете. По краю бывшей зоны нервы живы и уже тянутся вниз, а первые срослись за ночь: вчера принц получил столько силы, что витамантии было из чего строить. Если лекари будут каждый день наполнять ему резерв, своими ногами он пойдёт к концу месяца.

— Всё вернётся?

Конунг не сказал, о чём спрашивает, но я понял: не о ногах, а о внуках.

— Всё, что отняла рана.

Эрик отвернулся к окну и долго стоял так, держа список погибших в опущенной руке. Я его не торопил. Звоня ему из Детройта, я обещал поставить Свена на ноги, а если не выйдет, отдать Домену двадцать тонн Сумеречной стали. Только сейчас, глядя в спину конунгу, я поверил, что сдержал слово. Следом я подумал, что металл останется в Угрюме, и усмехнулся собственной скупости.

— Значит, в следующем месяце, когда я пойду, меня будет слышно из любого угла замка, — Свен с интересом посмотрел на свои колени. — Жаль: половину того, что здесь творится, я узнавал только потому, что моя коляска не скрипит.

Сигурд фыркнул.

Вернувшись в своё кресло у окна, Эрик положил список на подоконник, выпрямился и сложил руки на животе. В этой позе он разрешил осмотр в день нашего приезда.

— Ты старше Сигурда, и после Эйнара наследовать должен был ты, — сказал конунг Свену низким, размеренным голосом. — Права у тебя отнял Хельбьёрн, а не я. Хельбьёрна давно нет, а теперь нет и того, что он в тебе оставил. Ходить ты будешь, ты слышал. Ждать, пока ты пойдёшь, я не стану: конунгу нужна голова, а не ноги. С сегодняшнего дня мой наследник ты.

Свен выслушал отца, не шелохнувшись. При первой встрече, в галерее, на слове «корона» его коляска дёрнулась вперёд, а сейчас он только медленно выдохнул, наклонив голову, и пальцы его неподвижно легли на подлокотник. Я помнил, чего он тогда испугался: получить венец из жалости.

— А если бы я не встал? — спросил он, не поднимая головы.

— Голова у тебя осталась бы та же, — ответил Эрик.

Свен поднял на отца глаза и смотрел долго. Жалость он узнавал с первого взгляда: годами её демонстрировал ему каждый, кто наклонялся к его коляске. В лице конунга её не было.

— Тогда я принимаю, — Свен кивнул на подоконник, где лежал список. — И начну с него. Наследнику положено знать по именам тех, кто за него погиб.