Бумажная империя. Гепталогия (СИ) - Жуков Сергей

Слуга замялся:

– Пока одна, но она крайне опасна и агрессивна.

– Одна? – удивился Император.

– Но это судя по всему лишь начало! – торопливо добавил слуга.

И тут из‑за окна донёсся голос. Громкий, звонкий, яростный, пробивающийся сквозь стены и стёкла так, словно для него не существовало преград:

– УВАРОВ! Я УБЬЮ ТЕБЯ! ТЫ НЕ СМОЖЕШЬ ПРЯТАТЬСЯ ТАМ ВЕЧНО!

Я подошёл к окну, выглянул, увидел знакомую фигуру у ворот и улыбнулся.

– Впустите эту сумасшедшую, – сказал я. – Только умоляю, не говорите ей что я так её назвал.

Император посмотрел на меня с выражением, которое я не смог прочитать. Потом перевёл взгляд на окно, из которого продолжали доноситься угрозы, и я заметил, как уголок его рта дрогнул в едва заметной усмешке.

Похлопав себя по пустым карманам, я повернулся к императору и спросил:

– У вас есть ручка и бумага?

Эпилог

        Спустя шесть лет      

– А ещё Лена постоянно катается на этой здоровенной собаке, я каждый раз поражаюсь их безрассудности, – говорила Вера, поправляя шарф и аккуратно счищая снег с гранитной плиты.

Кладбище было тихим и белым. Снег лежал ровным слоем на дорожках, на оградах, на крышах часовен, и только вокруг одной могилы он был тщательно вычищен. Свежие цветы стояли в гранитной вазе – зимние, стойкие, из тех, что Вера выращивала в своей лавке специально для таких случаев.

Мечников стоял рядом, заложив руки за спину, и слушал. Он приходил сюда с Верой каждый месяц, с тех пор как она узнала правду и приняла её. На его безымянном пальце поблёскивало обручальное кольцо – простое, золотое, без камней.

– Даниил на прошлой неделе звонил, рассказывал как недавно полк боевых магов имени Горшкова под командованием Романа Никитина за двое суток смог выбить бандитов, захвативших столицу Чили, – продолжала Вера, обращаясь к памятнику так, как обращаются к человеку, который слышит каждое слово. – Их даже наградили какими‑то там наградами.

– Не какими‑то там наградами, а высшими орденами Чилийской республики, – поправил её Мечников.

– Ой, да медальки как медальки, – отмахнулась она. – У Ромы таких уже с десяток наберётся. Он кстати тоже сегодня заедет к Дане. Всё‑таки крестины – дело важное.

Она помолчала, а потом продолжила, и в её голосе зазвучала гордость, которую она даже не пыталась скрывать:

– Данька открыл филиал агентства в Париже и Дублине. Представляешь? Парижское отделение ведёт Алиса, она там всех уже построила, французы её побаиваются. А в Дублине всем заправляет этот паникёр Стас, что раньше был главным редактором, представляешь? На удивление, он отлично справляется, хотя каждую неделю звонит и жалуется что ирландцы невозможные и с ними работать труднее чем с Юсуповым.

Мечников едва заметно улыбнулся.

– А ещё, – тише сказала Вера, – ходят слухи, что в Ирландской республике хотят поставить памятник Дане за вклад в освобождение их страны от тирании Англии. И правильно, я считаю, а то у его этой дурной собаки уже лет шесть как есть памятник, а у него нету!

Мечников посмотрел на часы и тихонько шепнул:

– Нам пора, Вера.

– Ты бы им гордился, Саш, – сказала она, и на её глазах навернулись слёзы. – Я в следующий раз расскажу как пройдут сегодняшние крестины.

Она провела ладонью по холодному граниту и отступила на шаг. Мечников задержался. Он положил руку на памятник и несколько секунд стоял молча, глядя на выгравированное имя.

– Не переживай, – тихо сказал он. – Я приглядываю за ними. Как и обещал тебе тогда.

Вера взяла его под руку и они пошли по узкой аллее кладбища. Под их ногами хрустел свежий снег, и тишина была такой полной, что казалось, весь мир замер и слушает их шаги.

А издалека за ними наблюдала высокая фигура в чёрном пальто. Незнакомец стоял у дальней ограды и не сводил взгляда с удаляющейся пары. Потом развернулся, пошёл в другом направлении и снег тут же начал засыпать его следы.

***

        Поместье Уваровых      

Поместье было видно ещё на подъезде. Архитектурная подсветка, вмонтированная в основание здания, заливала белоснежные мраморные стены мягким светом, и в ранних февральских сумерках казалось, что оно само светится изнутри. Здание возвышалось на холме, как и прежде, но теперь, полностью отреставрированное, оно выглядело так, словно его не перестраивали, а вернули из прошлого – величественное, спокойное, уверенное в собственной красоте.

Вера и Всеволод заехали на территорию и их тут же встретил парковщик в чёрной форме, который забрал машину и указал направление ко входу. Не успели они сделать и десяти шагов, как над их головами с рёвом пронёсся вертолёт и приземлился на одну из четырёх вертолётных площадок поместья, где уже стояло несколько бортов.

Мечников недовольно покачал головой:

– Больше похоже на аэропорт, нежели на аристократическое поместье.

– Не ворчи, – Вера прижалась к его плечу и потянула за собой.

Это было одно из красивейших поместий в столице, но место, на котором оно стояло, было без преувеличения лучшим в городе. Холм, с которого открывался весь Петербург, стал за эти годы ещё более ухоженным – дорожки вычищены, деревья подстрижены, фонари горят вдоль аллей. Но кое‑что за эти годы не изменилось.

– Сергей! Не вздумай! – закричала Вера и бросилась к краю холма.

Распутин шёл к склону с ватрушкой в одной руке и рыжеволосой четырёхлеткой в другой.

– Деда, скорее, там баба Вера бежит! – заверещала девчушка и бросилась к горке, утягивая за собой деда.

– Леночка, ты же замёрзнешь… – расстроилась Вера, остановившись у края холма и глядя сверху, как Распутин с внучкой на руках полетел вниз по склону.

Холодный ветер бил в лицо, но не он был причиной проступивших на глазах князя слёз. Суровый мужчина сжимал крошечную девочку в своих руках. У неё были такие же рыжие волосы, как у его погибшей возлюбленной, и такое же имя. И он поклялся всеми богами, что с головы этой малышки не упадёт ни один волос.

– Даня, Леночка ведь заболеет! – бросилась мама ко мне, едва я вышел на крыльцо поместья.

– Не беспокойся, мам, с нами опытный лекарь, думаю мы как‑нибудь с этим справимся, – улыбнулся я и пожал руку Всеволоду Игоревичу.

Он чуть улыбнулся и приобнял маму, пытаясь отвлечь от радостных криков внучки, доносившихся снизу склона.

– Прошу, проходите в дом, – я указал на парадный вход и в этот момент от вертолётной площадки послышались голоса.

К нам спешили двое. Впереди шёл Максим, раскрасневшийся с мороза и улыбающийся во все тридцать два зуба, а за ним шагал Морозов, в руках которого была огромная коробка с розовым бантом, которую он нёс перед собой, как солдат несёт знамя.

– Даня! – Максим обнял меня так, что хрустнули рёбра. – Еле вырвались, в Москве такой снегопад, что даже Морозов чуть не струсил лететь.

– Я не трусил, – пробасил Морозов, аккуратно ставя коробку на расчищенную дорожку. – Я проявлял разумную осторожность.

– Как завод на Урале? – спросил я.

Максим отмахнулся:

– Не хочу сегодня говорить о работе. Сегодня у нас дела поважнее.

Мы прошли внутрь, и огромный зал поместья встретил нас теплом, светом и гулом десятков голосов. Все были здесь, и на секунду мне показалось, что я смотрю на ретроспективу собственной жизни, собранную в одной комнате.

У камина стоял Иван Васильевич Васнецов и о чём‑то беседовал с Никитиным‑старшим, который кивал с тем выражением, с каким генералы слушают штатских – вежливо, но с лёгким превосходством. Рядом его дочь Наталья держала за руку Александра Никитина, а их двое детей носились между гостями, уворачиваясь от взрослых ног. Роман Никитин стоял чуть в стороне, в парадном военном кителе, увешанном орденами, и его супруга что‑то тихо говорила ему на ухо, от чего он едва заметно улыбался.