Император Пограничья 26 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Бунтовать он не собирался. Парфён Григорьевич был из той породы людей, которые никогда не выходят на площадь, не пишут воззваний и не произносят речей; они действуют иначе — тихо, неприметно, как вода, подтачивающая фундамент.

В четверг вечером Шкурин отправил слугу к помещику Савицкому, который открыто, при людях, ругал «платоновские порядки» и грозился написать жалобу в Боярскую думу. Слуга передал конверт. Внутри лежали пятьдесят рублей серебром и записка: «От сочувствующего. На нужды».

Савицкий принял деньги, не интересуясь, кто сочувствующий. Деньги не пахнут.

Ни в одном из этих мест не происходило ничего, что можно было бы назвать мятежом — ни заговора, ни тайного общества, ни плана переворота. Каждый действовал сам по себе. Разрозненные, ничем не связанные поступки людей, которых объединяло только одно — отсутствие страха. При работающем Эфирнете и живом Платонове ни один из них не посмел бы и рта открыть; стоило тому и другому замолчать — полезли наружу, как плесень из щелей в стене, когда в доме гаснет печь.

Глава 2

Я уставился на Василису, силясь сообразить, верно ли расслышал её слова. Голова ещё плыла после недельной комы, и фраза «украл кристалл» казалась осколком чужого разговора, случайно залетевшим в палату.

— Что значит «украли»? Это что, буханка хлеба на прилавке⁈

Голицына опустилась на диван, подтянув под себя ногу, и принялась тереть глаза кулаком. Пластырь на рассечённой брови отклеивался, и она машинально прижала его обратно.

— Все кристаллы с Абсолюта упаковали и переправили в Детройт. Трофейная команда отработала чисто, уложилась в первые сутки. А дальше, само собой, Арбитры принялись делить этот пирог. Де Монтескьё и Висконти потребовали передать кристаллы «в качестве компенсации за их вклад в победу», причём каждый тянул одеяло на себя, — княжна скривилась. — Мари-Луиз осадила обоих.

— Как именно?

— Напрямую, — княжна пожала плечами. — Заявила, что Абсолют напал на её Бастион, добил тварь князь Платонов, и право первого выбора трофеев принадлежит ему. Тебе то есть. Фон Герсдорф приструнила обоих крикунов, и на том разошлись. Она, кстати, руку потеряла по локоть, но всё равно явилась на совещание и рявкнула на де Монтескьё так, что тот захлопнул рот на полуслове.

Баронесса — командир Арбитров, и если она встала на сторону Хранительницы, значит, политический расклад после сражения сдвинулся в пользу Детройта и моей делегации. Мелочь на фоне украденного кристалла, но мелочь приятная.

— А дальше?

— А дальше на вторые сутки главного кристалла в хранилище не оказалось, — Василиса поморщилась, подбирая формулировку. — Я даже не представляю, как верно обозначить его размер. Кристалл с Кощея — Титанический, а с Абсолюта какой?..

— Колоссальный, — произнесли мы с Синеусом в один голос.

Совпадение получилось настолько точным, что брат дёрнулся и покосился на меня, а я покосился на него. Василиса перевела подозрительный взгляд с одного на другого.

— Откуда вы оба это знаете?

— Старая классификация, — я не стал углубляться.

Голицына явно хотела расспросить ещё, но прикусила язык и вернулась к делу.

— Хранительница взяла расследование под личный контроль. У меня допуска к результатам нет.

— Понял. Спасибо, Василиса.

Тело постепенно приходило в норму, и чувствовал я себя вполне неплохо, при учёте всего, что довелось пережить.

Четыреста лет ни один человек не убивал Абсолюта, и кристалл, который вырос в сердце этой дряни, был вещью уникальной. Пока я лежал в отключке, какая-то сволочь утащила мой законный трофей!

— Я разберусь, — объявил я, поднимаясь. — Стефан, продолжим разговор позже. Василиса, найди мне одежду.

Пока я ждал возможность сменить больничный халат на что-то более приличное, за окном раздался стук. На подоконнике, нахохлившись, сидел Скальд. Ворон походил на чёрный мохнатый кулак, втянувший голову в плечи, и при виде меня ещё раз возмущённо стукнул клювом в стекло.

«Ну наконец-то! — скрипучий мысленный голос фамильяра ударил в голову. — Семь дней! СЕМЬ! Знаешь, как это — сидеть на подоконнике неделю и гадать, очнётся хозяин или нет⁈ Ты хоть понимаешь, что я тут пережил⁈»

Скальд…

«Нет, ты послушай! На третий день санитарка пыталась выгнать меня шваброй. ШВАБРОЙ! Меня, потомственного фамильяра! Я летал над полями сражений, когда прабабка этой санитарки ещё не родилась, а она на меня — шваброй!! Я ей чуть палец не откусил, между прочим, и был бы в своём праве!»

Ты в порядке?

«В порядке⁈ — ворон распушил перья и яростно клюнул жестяной отлив. — Я сижу в чужой стране, где вороны ни бельмеса не понимают по-человечески! Местный голубь, жирный, наглый, с утра садится на МОЙ подоконник и гадит! Каждое утро, Прохор! Я его гоняю, он возвращается! У него, видимо, расписание! А вчера притащил подружку!»

Я почувствовал, как дёрнулся уголок рта.

Рад тебя видеть, дружище.

Ворон осёкся. Переступил с лапы на лапу, издал тихий горловой звук, какой издавал только когда не хотел показать, что тронут.

«Ну… — буркнул Скальд, помолчав. — Я тоже. Рад, что мне не придётся искать нового хозяина. Ты хоть представляешь, какой сейчас рынок? Кругом одни бездари и скупердяи. И ни один, запомни, НИ ОДИН не знает, какие орешки нужно покупать!»

Солёные и крупные.

«Вот! — ворон победно щёлкнул клювом. — Видишь? Три года дрессировки, и результат налицо. Нет, ты положительно не имеешь права умирать. Кто ещё будет помнить про орешки?»

Воротник рубашки не желал застёгиваться. Пуговица выскальзывала, и я чуть не оторвал её к чертям собачьим, прежде чем кое-как впихнул в петлю. Самочувствие было в норме, зато магические каналы после отката, даже смягчённого Фимбулвинтером, горели, будто их продрали проволочным ёршиком. Пожилой детройтский целитель с седыми бакенбардами и поджатыми губами, загородил дверь и принялся бубнить про три дня наблюдения, про капельницу и про ответственность перед Гиппократом, а я слушал его секунд пятнадцать, после чего сообщил, что пока он тут мне капельницу выписывает, из-под носа его Бастиона утащили бесценный кристалл, и что мой организм как-нибудь перебьётся без его присмотра. Целитель поглядел на меня, на подписанный мною бланк, на меня опять, и молча отступил. Ишикава со своей командой уже отбыла в Сан-Франциско: портал ожил сразу после гибели Хлада, так что спорить с князем Платоновым в этом госпитале было решительно некому.

Василиса позвонила Федоту, и тот прислал автомобиль с парой охранников. За рулём устроился гвардеец Евсей, сияющий при виде здорового меня, как фонарь. Княжна села рядом со мной на заднее сиденье, и на каждом повороте я замечал, как она едва уловимо морщится: перевязанный бок давал о себе знать.

— Тебе самой бы в госпиталь, — заметил я.

— Мне самой бы поесть, — отрезала Голицына. — Неделю на больничном бульоне. Если увижу ещё одну тарелку этой мутной водицы, брошу всё и улечу в Москву.

Усмехнувшись, я подумал, что за три года Василиса довела ворчание до чистого искусства: ни одного лишнего слова, зато каждое попадает в цель.

Машина катилась по разбитым улицам, а я перебирал в голове, кто мог наложить руку на кристалл. Готов поспорить, Детройт после победы представлял собой великолепный хаос: ожившие порталы, сотни раненых, тысячи беженцев, потерявших дома, потоки возвращающихся жителей, ликование и разруха, намешанные в кучу. Шустрому вору с нужными навыками лучших условий не придумаешь. Оставался вопрос: кому это под силу и ради чего.

Очевидных кандидатов я насчитал четверых. Арбитры стояли первыми в списке. Де Монтескьё и Висконти уже открыто облизывались на Реликт, а каждый Арбитр, как бы формально он ни подчинялся баронессе Герсдорф, имел настоящего хозяина на другом конце портала. Негласный приказ от главы собственного Бастиона мог получить любой из них.