Реставратор (СИ) - Некрасов Николай Алексеевич

— Ладно, — выдохнул я после паузы. — Про сейф ты права. Я тоже думал его приобрести, просто чуть позже. Хотя бы небольшой, для особо ценных вещиц. А также для денег и документов.

— Вот и прекрасно, — удовлетворённо произнесла она закидывая руки за голову и потягиваясь. Видимо, мое решение обрадовало девушку и заставило расслабиться. — Тогда я подберу парочку вариантов. Не хуже, чем роскошный офисный фикус, который вы позволили мне выбрать за счет «компании».

Она хитро посмотрела на меня, ожидая моей реакции.

— Я позволил тебе выбрать фикус за счет «компании»? — уточнил, улыбаясь.

Девушка задумчиво потерла ладонью подбородок:

— Ну… Возможно, я что-то напутала, — произнесла она после паузы. — И пока еще не разрешил, но… — Настя широко улыбнулась и состроила глаза в стиле «пожалуйста, пожалуйста».

— А, да. Точно, — я усмехнулся, делая вид, что «вспомнил». — Запамятовал! Я же действительно разрешил тебе выбрать цветок.

— Скорее, дерево, — лукаво произнесла она и закусила губу.

— Конечно. «Компания» одобряет. Куда его поставишь?

— Наверное, — она радостно окинула взглядом гостиную, — в свой кабинет, возле серванта с посудой, ближе к окну.

— Прекрасный выбор, — одобрил я. — Это место оживет и преобразится.

— Тогда заказываю. И начну изучать сейфы. Все-таки не каждый раз при устройстве на работу мне дарят цветы.

— Дерево! — я поднял указательный палец, поправляя ее.

— Точно… — она послушно кивнула и принялась опять щелкать по клавишам ноутбука.

А я наконец-таки направился к мастерской, чувствуя, что мои «приключения» начинают приобретать странный оттенок тайн, интриг и загадок, в которые я каким-то образом умудрился ввязаться. Но почему-то теперь чувство тревоги начинало уходить на второй план, уступая место азарту расследования и ощущению встречи с чем-то интересным. А возможно, слегка опасным, но увлекательным.

Я всегда любил разгадывать загадки и вытягивать на поверхность ответы из самых темных глубин прошлого.

Погруженный в эти мысли, я спустился в подвал. От входа еще раз проверил защитное плетение на двери в мастерскую и усилил заклинание, концентрируясь на замке. Вход сюда был разрешен пока только трем людям: мне, Насте и Михаилу. Никого больше магическое плетение не пропустит, и я тут же почувствую того, кто пытается прорваться или взломать защиту.

Я подошел к столу, на котором лежал обернутый бумагой небольшой сверток. Коснулся плотных листов цвета кофе с молоком. Женщина подошла к вопросу серьезно, не обернув икону обычной газеткой, а выбрав для этого приличные крафтовые листы. Аккуратистка, которая очень трепетно относится к иконе.

Бумага раньше могла служить упаковкой для дорогих подарков, а теперь защищала икону от лишних царапин, грязи и пыли. Я сел за стол, осторожно развернул «сокровище» Алевтины Никитичны. Бумагу отложил в сторону. В ней же я отдам реликвию владелице.

Икона была небольшая, в полторы ладони. Я включил настольную лампу и внимательно осмотрел лежавший на столе предмет. Краски стали темными от времени. Впрочем, это было нормально. Олифа, которой для защиты покрывается верхний слой, охотно впитывает нагар от свечей и имеет свойство темнеть, если икона весит в слабоосвещенном месте.

Доска была старой, но добротной, сделанной по всем правилам, но время ее не пощадило. Ее все равно слегка повело, уголок подбит, но краска на нем держалась удивительно хорошо. Кое-где дерево треснуло вместе с краской. Эти фрагменты придется восстановить. Трещины тоже нужно будет залатать и закрасить. Фронт работ понятен. Возможно, даже управлюсь до вечера.

Теперь у меня в мастерской стоял шкафчик. Я подошел к нему, наскоро переоделся в рабочее, вернулся к столу. Впереди был первый этап: снятие старой олифы, чтобы обнажить красочный слой, с которым в дальнейшем буду работать.

Икона вряд ли представляла какую-то особую ценность на антикварном рынке, но была очень дорога владелице. Возможно, она передавалась от матери к дочери не одно поколение, а может, была благословением на свадьбу или перед каким-то другим важным событием. Образ тоже был каноническим. Богоматерь с младенцем на руках, изображенная в глубоких, насыщенных цветах. Лики были мягкими, мастер, который писал работу, явно был талантлив. Икону создавали не для выставок, а, скорее, под заказ, в дом, где молятся, а не хвастаются.

По одеждам изображенной на иконе святой расходились позолоченные «лучи» на складках одеяний и в окантовках. Золото кое-где облупилось, но восстановить слои не составит труда. Мне не всегда хорошо давалась эта часть работы. Она не терпела хаоса, все следовало делать очень аккуратно и осторожно, а моя энергия творца нередко получала всплеск, отчего я с азартом набрасывался на работу. Это и помогало, и мешало одновременно. Скрупулезные стадии реставрации таких всплесков не любили. Однако это не значило, что я не научился брать себя в руки и методично шаг за шагом восстанавливать утраченные золотые элементы.

Начальный этап по снятию застарелой олифы тоже требовал сосредоточенности. Одно неверное движение и вместе с лаком отойдет краска. А этого никак нельзя допускать. Так что прежде чем приступить к работе, я решил поближе «познакомиться» с экспонатом. Я провёл пальцами по ребру, не касаясь изображения, и позволил дару раскрыться.

Икона не сопротивлялась. Наоборот, словно сама потянулась навстречу, как ребёнок, который давно ждал, когда его, наконец, возьмут за руки. От нее исходила ровная, теплая, жизнеутверждающая энергия. Так, обычно, чувствуется вещь, перед которой молились часто и от чистого сердца. В отличие от шкатулки, здесь не было многослойного клубка чужих судеб: один дом, одна хозяйка, несколько десятилетий тихой жизни.

Ощущения этих десятилетий, «прожитых» иконой, пришли мягкими мазками. Комната, залитая дневным светом. Много цветов в горшках на подоконнике и полу. На стене рядом были ещё иконы. Разномастные, но каждая со своей историей.

Обычно, считывая энергию предмета, я видел перед глазами лишь яркие образы. Иногда они были похожи на старые фото, реже на фрагменты видеозаписи. Я мог чувствовать исходившее от вещи настроение. А здесь я даже услышал голос, который принадлежал, вероятно, самой соседке. Не дрожащий старческий, а крепкий, поставленный. Женщина едва слышно что-то напевала. Слов разобрать не мог, но понимал, что это какая-то песенка из ее детства, которая до та греет даме душу.

Алевтина Никитична жила одна. Это ощущалось отчётливо. Не пустотой, а как особым уютом, когда каждый уголок дома переделан для себя. Всегда одна чайная кружка на столике у окна, кресло с пледом, и повернутой к нему лампой, книги. Но женщина не чувствовала себя одинокой. И это очень сильно разнило ее с графиней, которая тоже жила одна, но чувство, что ей не хватает кого-то, чувствовалось достаточно ярко. Ее порой излишнее высокомерие, надменность, сарказм, были отголосками той внутренней пустоты, которая выливалась наружу, разбрызгивались эмоциональным фоном на весь дом. Это не делало ее жизнь несчастной, но пустоту я ощущал отчетливо. Может, поэтому графиня и осталась в этом мире? И моя задача вдохнуть в дом больше жизни, чтобы Татьяна Петровна, наконец, ушла за грань?

Ладно, с этим мы еще разберемся. Раз контакт с предметом вышел таким легким, нужно углубиться в считывание образов. После реставрации это уже не получится. «Вторжение», при котором будет счищаться защитный лаковый слой, может быть убрать часть энергетики и воспоминаний. Намоленность, благодать и Свет никуда не денутся, но «воспоминания» считать получится уже не все. Так что я с интересом продолжил изучение.

Не чтобы это было необходимо. Просто хотел узнать о соседей чуть больше. Тем более было что-то, что меня беспокоило. На фоне такого яркого Света, выделялось одно пятно, до которого мне нужно было добраться.

Я сосредоточился, продвигаясь глубже в считывание энергии дома. И заметил в углу комнаты один цветок в крупном бочкообразном горшке, который стоял на невысокой широкой табуреточке, чтобы быть ближе к свету. Земля в горшке была влажная, но по краям листьев чернели подпалины. А распускающиеся цветки вяли быстрее, чем успевали полностью раскрыться.