Император Пограничья 26 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Я выждал, давая залу это проглотить, и ударил в суть.

— А теперь о том, что должно занимать эту Думу куда сильнее. Пятеро помещиков наняли одного из лучших стряпчих Содружества, подали иски на княжеские казённые комиссии и в открытую внесли в княжескую думу жалобу против княжеского указа, — я обвёл бояр взглядом, и шёпот в зале стих. — В том мире, откуда тянутся ваши Бархатные книги, землевладельца помельче за этакую дерзость стёрли бы в порошок, а холопа за слово против барина запороли бы на конюшне насмерть. Здесь за это никого не вздёрнули и по миру не пустили. А прежде чем жалеть истцов, вдумайтесь, чего они добиваются. Они требуют признать их землю прибыльнее, чем оценила комиссия. Земля прибыльнее — арендная ставка выше, а платит эту ставку не помещик, а крестьянин, который ту землю пашет. Выходит, пятеро богатейших дворов наняли самого дорогого законника Содружества не затем, чтобы вернуть отнятое. Отнимать у них нечего. Наняли, чтобы содрать со своих же мужиков побольше, и называют это защитой попранных прав.

Чагин сидел не шелохнувшись, лишь пальцы его чуть стиснули папку.

— Где помещика обидела комиссия, там недополученное вернут по факту, по урожаям и книгам, до последней копейки, — продолжал я, чеканя каждое слово. — А где под вывеской попранных прав попытались нажиться на собственных крестьянах, это увидит всё Содружество. Правы истцы или нет, рассудит суд, а не барская воля и не вспышка княжьего гнева. Вот что такое закон, который вяжет руки и самому князю, — я шагнул к самому краю помоста, и голос мой зазвенел. — Так что выбирайте, господа. Вы и всё дворянство, что смотрит сейчас в эфир. Либо такой закон, либо назад, в тот славный мир, где всё решала сила аристократа на его земле. Третьего не предложу. Вот только моя сила на порядок больше, чем ваша, — металлические предметы в зале завибрировали. — Поэтому думайте хорошенько…

Зал молчал. Молчал и Чагин, и в этом молчании я читал, что укол его прошёл мимо цели.

Уже вечером Коршунов дополнил своё отчёт новыми деталями.

— Пошарили мои ребята по земле, Прохор Игнатич, — сказал он. — Жалобщики ваши — мелкота, и живут врозь. Один другого и в лицо-то не знает, живут по разным княжествам. Сами по себе они в коллективный иск нипочём не сбились бы, а столичного Чагина и подавно не потянули: он один стоит дороже, чем вся их пятёрка выручает за год. Стало быть, кто-то их свёл, заплатил и расписал, кому куда бить. И вот что занятно: давили на всех пятерых, да не дуриком, а с расчётом. Этого деньгой купили, того просто припугнули. А третьего, сдаётся мне, ядрёна-матрёна, держат за глотку старым грешком, про который он и думать забыл.

— Давай подробно про того, кого пугали.

— А пугали его свои же, соседи-помещики, — Коршунов качнул головой. — Нашептали на ухо: «Влез в пилот — Платонов после так и скажет, что ты сам, по доброй воле, согласился, а там и землю заберёт, до последней межи». Помещик-то ваш не дурак и не враг. Он и в цифры верит, и вам верит. А поднимет глаза — кругом соседи, и каждый глядит на него как на иуду, что всё своё сословие продал. Жена ночами не спит, в слезах: «Пустят нам красного петуха под крышу, и куда мы тогда с ребятишками?» — Родион развёл руками. — Так что не в цифрах беда, Прохор Игнатич. Беда, что дворяне боятся соседа крепче, чем вас.

Я отошёл к окну. Услышанное укладывалось тяжело. Страх перед соседом был мне понятнее любой бумажки.

— И напоследок самое лакомое, — прибавил Коршунов, и в водянистых глазах его мелькнул охотничий блеск. — Чагин прежде вёл дела одного белгородского рода. А деньги на нынешнюю авантюру притекли к нему через посредника, через некоего Шкурина, костромского купчишку, что и раньше отметился анонимными подачками недовольным. Прямых улик нет, сходу не подберёшься. Зато рука всё та же. Некий белгородский князь восседает в эфире уважаемым человеком, толкует о судьбе крестьян и о грядущем голоде, а из-под полы оплачивает юридическую возню на чужой земле. Воронья стая над падалью кружит…

— Юсупов, — выговорил я.

— Он самый, — подтвердил Коршунов. — Сам-то рук не марает. Это у него другие в навозе по локоть, а он сверху глядит, да нос платочком прикрывает.

Имя это не было для меня новостью. Гладкое, загодя заготовленное выступление белгородского князя на чужом канале я запомнил ещё тогда и отложил в отдельный ящик.

— Достойный противник дрался бы в открытую, — сказал я, глядя в темнеющее окно. — Этот хоронится за чужими исками и чужими именами. Стало быть, прятать ему есть что не только в методах. Копай под Белгород, Родион. И не под иск, а под самого Юсупова.

— Так точно, — отозвался собеседник. — Капитан Коршунов и не таких лис из нор за хвост вытаскивал!

Глава 12

Вслед за Ковровым в Угрюм пожаловал второй гость.

Князь Игорь Павлович Трубецкой, правитель Покрова, невысокий белобрысый человек с аккуратной бородкой и крючковатым носом. Я помнил его распорядителем той давней дуэли с Архимагистром Крамским, помнил и упорный нейтралитет, в котором он пережидал, пока осядет пыль. Сейчас от прежней выжидательной невозмутимости не осталось и следа. В отличие от ковровского князя этот приехал не с цифрами, а с бедой, что стояла у него поперёк горла. Князь нервничал. Просить он не привык, и каждое слово давалось ему с трудом.

— Я к вам, Прохор Игнатьевич, по тому же делу, что и соседушка мой Иосиф Андреевич, — начал он, отказавшись от предложенного кресла и нервно комкая в руках платок, которым вытирал пот с лица. — И врать не стану, будто сам додумался. Поехал следом за ним. Ковров-то приехал к вам, надо полагать, степенно, с цифрами, как он это умеет, а я вот с ямами на дорогах да с тоской в сердце.

Подобная витиеватая и вычурная речь вызвала у меня ухмылку, что мой собеседник неверно истолковал, как насмешку.

— Вы не подумайте, князь, обычно я солиднее.

— Садитесь, Игорь Павлович, — сказал я. — Разговор, я чую, не на минуту.

Он опустился в кресло, повесив на спинку трость и положив руки на колени, после чего заговорил, глядя то на меня, то в окно.

— Каменные дороги вашего княжества обрываются ровно на моей границе. Дальше идут мои грунтовки, разбитые так, что телега оси ломает. Едет мой купец: до межи шоссе, переехал, а дальше яма за ямой. Он не дурак, считать умеет, — Трубецкой перевёл дух. — Внутренние пошлины между шестью вашими княжествами вы упразднили. Мои купцы платят на каждом въезде и выезде, а владимирские их соседи по той же дороге — ни копейки. Цена пшеницы у вас после слияния рынков просела на четверть, а в Покрове стоит по-прежнему, и народ это видит.

— И это лишь то, что лежит на поверхности, — отозвался я. — Вы бы видели, как увеличился товарооборот, когда мы повысили безопасность на дорогах.

Лицо князя омрачилось.

— Верно… Ваши Стрельцы стерегут деревни, у каждого старосты в избе магофон, патруль является за полчаса. А у моих мужиков разве что почтовые голуби, да ближайший гарнизон — в дне пути от окраинных деревень. В дне пути, Ваша Светлость. В прошлом месяце по тем деревням твари утащили шестнадцать человек, пока мои доскакали.

Он сжал кулак на колене и наконец выговорил то, ради чего ехал.

— Мои люди видят, как ваши живут за границей. Купцы считают, сколько теряют на пошлинах. Мужики знают, что во владимирских деревнях на Стрельцов можно рассчитывать. Мне теперь либо повторять ваши реформы самому, а на это у меня нет ни людей, ни денег, ни знаний, либо идти под вашу руку. Я выбрал второе, князь. Выбрал, пока подданные не выбрали это за меня.

Признаюсь, эта явка с повинной меня слегка обескуражила. К самим присоединениям я давно привык; озадачила прямота, с какой гордый человек продемонстрировал передо мной свою слабость. Полжизни я брал города мечом. Выяснилось, что хватает хорошей дороги и дешёвого хлеба: соседи приходят сдаваться сами и по пути жалуются на ямы. Годы трудов обернулись достатком, а достаток — товар, на который покупатели сбегаются сами. Малые княжества падали мне в руку одно за другим, как костяшки домино, не из страха перед моими полками, а оттого, что князь видел преуспевающего соседа и не желал торчать отстающим анклавом посреди чужого процветания, гниющим клочком на сытой земле.