Накладная на Тень (СИ) - "Архимаг"

Я повернул барабан на «Режим 3». Посмотрел на Фину. Фина стояла сбоку, руки по швам, лицо сосредоточенное, и смотрела на камеру, не моргая. Посмотрел на Леру. Лера крутила кольцо на большом пальце, быстро, раз за разом, и даже не замечала.

Посмотрел на люк. Он, естественно, был закрыт.

Ну-с, с Богом.

Я дёрнул рычажок, и «Вектор» вздохнул. Не загремел, не запел, а именно вздохнул, тяжело, длинно, как вздыхает человек перед тем, как выйти на сцену. Внутри что-то медленно сдвинулось. Щёлкнуло реле, раз. Стрелка «ПЛОТНОСТИ СМЫСЛА» поползла вправо, остановилась на середине, подумала и поползла дальше. Стрелка «СОПРОТИВЛЕНИЯ МАТЕРИАЛА» не шелохнулась, лежала на нуле, как и положено пустоте.

Щёлкнуло реле, два. Пахнуло не палёным пластиком, а мятой, резкой, ледяной, так, что у меня защипало глаза. По стеклу смотровых окошек побежал иней, тонкий, узорчатый, хотя за ним, внутри, всё ещё дотлевало то, что осталось от Элеоноры.

Котя на пороге поднял уши и выгнул спину. Хвост встал торчком и распушился до состояния ёршика.

Мы втроём стояли и смотрели на заслонку. Я понял, что не дышу. Лера тоже не дышала, я это слышал, точнее, не слышал. Даже Фина, по-моему, замерла, хотя она и так всегда дышит так тихо, что не поймёшь.

Щёлкнуло реле, три раза.

Заслонка дрогнула.

Глава 16

Скидка 100%

Заслонка отщёлкнулась с тихим, почти вежливым звуком, как крышка у хорошей пудреницы.

Никто не кинулся к ней. Я стоял, Лера стояла, Фина стояла, и все мы смотрели на чёрную щель, из которой полз холодный пар, мятный и ледяной.

— Ну, — сказал я. — Кто первый?

— Твоё производство, — сказала Лера. — Ты и снимай пробу.

— А если оттуда опять кто-нибудь заорёт?

— Тогда вдарь ему чем-нибудь от души. А я отсюда что-нибудь бодрящее покричу.

— Договорились.

Я выдвинул пинцет из мультитула и сунул его в камеру, держа руку подальше, будто там сидел хомяк, который кусается. Нащупал что-то маленькое и гладкое и вытащил на свет.

Драже было уже не белым. Лунно-серебристым, с перламутровым отливом, как старая ёлочная игрушка, которую бабушка хранит в вате с пятьдесят седьмого года. По глянцевой оболочке шла трещинка, тонкая, как волосок, и вилась от одного бока к другому. Не скол, не брак, а именно трещинка, аккуратная, как будто её туда дорисовали иголкой.

Пахло гримом. Тем густым, жирным, с пудрой, которым пахнет за кулисами в школьном актовом зале перед новогодним спектаклем. И ещё льдом, горным, чистым, какой бывает в морозилке у человека, который ничего в этой морозилке никогда не хранил.

— Не орёт, — сказал я.

— Пока, — сказала Лера.

Фина наклонилась, понюхала драже и чихнула. Потом повернула голову, посмотрела на трещинку, снова понюхала и одобрительно кивнула.

— Видишь, — сказал я. — Стажёр одобряет.

— Стажёр недавно одобрила и таракана, — заметила Лера.

— У таракана тоже был потенциал.

Я положил драже в спичечный коробок и, держа его на вытянутой руке, пошёл в зал к сканеру.

Терминал проснулся, как только я подошёл, и уставился на меня зелёным глазом. Я поднёс коробок к сканеру. Пискнуло. Экран задумался секунды на три, дольше, чем на кислоте, но меньше, чем на Толиковом порошке. Потом выдал.

ОБЪЕКТ: ИЗДЕЛИЕ ВЕКТОР-0, ПАРТИЯ 001.

НАИМЕНОВАНИЕ (ПРИСВОЕНО АВТОМАТИЧЕСКИ): ДРАЖЕ ТЕАТРАЛЬНОЕ «ОВАЦИЯ».

ВШИТОЕ ПРАВИЛО: «ПОЛНЫЙ ПАРТЕР».

ДЕЙСТВИЕ: ПРИ РАССАСЫВАНИИ ГОЛОС НОСИТЕЛЯ НА 10 (ДЕСЯТЬ) МИНУТ ПРИОБРЕТАЕТ СЦЕНИЧЕСКИЙ СТАТУС.

ЛЮБАЯ РЕПЛИКА, ВКЛЮЧАЯ ШЁПОТ, ВОСПРИНИМАЕТСЯ СЛУШАТЕЛЕМ КАК РЕПЛИКА СО СЦЕНЫ.

ПЕРЕКРЫВАЕТ: ШУМ БОЯ, МЕТЕЛЬ, ВОЙ, ФОРМУЛЫ ВНЕШНИХ ЗАКАЗЧИКОВ (ПРОМТЕХ).

СЛУШАТЕЛЬ НЕ МОЖЕТ ПЕРЕБИТЬ РЕПЛИКУ ДО ЕЁ ЗАВЕРШЕНИЯ.

ПОБОЧНЫЙ ЭФФЕКТ (ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ): ВРЕМЕННЫЙ ИММУНИТЕТ СВЯЗОК К УГАРНОМУ ГАЗУ И АНОМАЛЬНОМУ ТУМАНУ.

ПОБОЧНЫЙ ЭФФЕКТ (ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ): НЕ ВЫЯВЛЕН.

ПРИМЕЧАНИЕ: НЕ ЖЕВАТЬ.

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЦЕНА ЗА ШТУКУ: 45 000 ₽ / ШТ.

Я присвистнул. Тихо, но присвистнул. За спиной Толик на полке встрепенулся.

— Денчик, не свисти в хате, денег не будет!

— Это магазин, Толик.

— Тем более, — отрезал он.

Лера подошла сзади, прочитала через моё плечо и медленно выдохнула.

— Сорок пять тысяч, — сказала она. — За конфетку.

— За конфетку, которая может перекричать Промтех, — уточнил я. — И туман. И бой. «Отрицательный побочный эффект не выявлен». Лер, ты понимаешь? Не выявлен. У меня за полтора месяца ни одна вещь в этом магазине не была без подвоха.

— Не выявлен Терминалом, — сказала Лера. — Это разные вещи.

— Ты не веришь Терминалу?

— Я вообще никому тут не верю. — Она помолчала. — Но звучит хорошо, не спорю. Слишком хорошо.

— Значит, надо проверить.

— На ком?

Я посмотрел на Толика. Толик посмотрел на меня.

— Даже не думай, студент, — сказал он. — У меня горла нет. Мне сосать нечем.

— Логично, — признал я. — Правда, сосут не горлом, но… ладно, проехали.

Пока мы разговаривали, Фина, оказывается, сходила в тупик и принесла коробочку из-под «Холодка» с остатками драже. Я посмотрел в лоток резонанса, там ещё оставалось на дне сизой пыли, и амальгамы на пару капель. Мы с Лерой переглянулись.

— Только остаток коробки, — сказала Лера. — Больше ничего не трогаем.

— Только остаток, — согласился я.

Мы вернулись в 0-бис, засыпали в тигель всё, что оставалось, Фина высыпала в камеру драже из коробочки, всё до единого, и аккуратно разровняла пальцем в один слой. Вышло девятнадцать штук. Я прогнал «Режим 3». Пресс вздохнул, иней пробежал по стёклам, реле щёлкнуло три раза, и через минуту у нас в руках была горсть серебристых конфеток, все с одинаковыми тонкими трещинками.

Двадцать штук, если с первой.

Я пересыпал их обратно в коробочку из-под «Холодка». Взял из-под кассы фирменный зип-пакет с синей полосой, положил туда коробочку, заклеил. Вытащил из кармана маркер и написал печатными буквами, с нажимом.

«СПЕЦ-АССОРТИМЕНТ. 1 шт. — 45 000 ₽. НЕ ЖЕВАТЬ. СОСАТЬ С ДОСТОИНСТВОМ».

— Последнее обязательно? — спросила Лера.

— Обязательно. Иначе кто-нибудь разгрызёт, и будет претензия.

— Кто-нибудь это кто?

— Толик, например.

— Слыш, я тебе сразу сказал, у меня горла нет!

Я опустился на колени, набрал код на Нижнем ящике. Синеватая подсветка встретила меня привычным холодком. Я сдвинул в сторону мешочки с солью, банки с табаком и пристроил пакет в самом углу, рядом с бутылками кваса. Закрыл ящик.

И в этот момент по бронестеклу ночного окошка дробно застучали. Не тростью, не полонезом. Кулаком, быстро, нервно, как стучат в соседскую дверь, когда у тебя прорвало трубу.

Я посмотрел на часы. Дедушкины, с хронографом, они никогда не врут. Пять пятнадцать. Самый глухой час, когда даже нечисть устаёт и расходится по подвалам, а рассвет ещё не решил, приходить ему или нет.

— Кто там в пять утра? — пробормотала Лера.

Я подошёл к окошку и отодвинул заслонку.

За стеклом стояла тётя Люба.

Вид у неё был такой, будто она только что вылезла из горящего трамвая, и, судя по всему, примерно так оно и было. Оранжевый сигнальный жилет весь в копоти, на одной щеке чёрная полоса, вязаная шапка сбита набок и держится на одном ухе. Она тяжело дышала, держась за край окошка обеими руками, а когда открыла рот, оттуда вырвался не голос, а хрип. Сиплый, сорванный, обожжённый, как у человека, который полчаса орал на ветру.

— Крот, — просипела она. — Налей кипятку… хоть сдохни… налей…

— Тёть Люб, вы чего?

— На Литейной… совсем озверели… — Она закашлялась, долго, надсадно. — Ботаны эти, промтеховские… пустили по проводам визжащую гармонику. Я еду, а в кабине такой свист, что перепонки лопаются. И дугой сигнал стрелок перебивает. Я должна диспетчеру по рации отмашку дать, а у меня голоса нет. Совсем нет, Крот. Я сиплю, а она меня не слышит. Застряну на кольце к чертям. А там эти, с вывернутыми локтями, ждут…