Император Пограничья 28 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Штабная машина в хвосте попыталась ускользнуть, задом, по переулку. Я поймал её волей и рванул к себе; колёса сорвало с осей, и корпус, скрежеща брюхом по брусчатке, прополз ко мне через полплощади. Дверцу я смял и вырвал в сторону, как крышку консервной банки. Из машины выбралась княжеская чета и принялась оправлять одежду, неспешно, с достоинством, будто их не вытащили силой из смятого нутра машины, а подали им руку у крыльца на званом ужине. Хорошая мина при очень скверной игре.

— Великий князь, — начал Дашков, и голос его дал петуха на втором слове, — моё войско приглашено Боярской думой для обеспечения безопасности выборов.

Я засмеялся. В голос, от души, потому что такой непробиваемой наглости не слышал давно.

— Покажи бумагу, — я ещё не отсмеялся до конца. — Решение думы. С подписями. Нет подписей, Рома, значит, это не приглашение, а вторжение, и называть его будем вторжением. Слушай сюда, повторять не стану. Или ты капитулируешь прямо здесь и подписываешь мир, или я перестаю быть вежливым. И тогда Воронежу подыскивают нового князя.

Валентина шагнула вперёд, заслоняя мужа, и вздёрнула подбородок.

— Вы не посмеете, — голос её звенел от натуги казаться твёрдой. — Не после того, что случилось с Юсуповым. Второй суверенный князь за месяц — этого вам не простят даже те, кто ещё колеблется.

Я повернулся к ней.

И перестал сдерживаться. Пусть посмотрит вблизи, что стоит за моей вежливостью, из чего она сделана и чем подпёрта. Я шагнул ближе, и всё лишнее сошло с моего лица, вся ирония, вся усталость, всё человеческое, чем я привык прикрывать нутро перед этими людьми. Осталась голая, холодная готовность зверя, который слишком давно не ел и которого только что перестали держать на цепи. Я смотрел на неё тем взглядом, что приберегал когда-то для выходящих против меня в поле врагов, за миг до того, как их душа улетала на последний суд.

— Дай мне повод, — процедил я почти шёпотом. — Хоть один. Прошу. И ты своими глазами увидишь, на что я способен, когда меня больше нечему усмирять. С Юсуповым я был милосерден, женщина. Ты этого просто не застала.

То, что поднималось во мне, было не гневом. Гнев горяч, а тут стояла ровная, холодная брезгливость, какая берёт от падали. Я слишком долго заставлял себя видеть в них людей, с которыми договариваются, и эта мне порядком осточертело. Мне надоело взвешивать каждое слово и делать вид, будто с людьми, понимающими только силу, можно иначе. После долгой ночи в Новгороде я просто перестал пытаться быть удобным.

Валентина отшатнулась. Кровь отлила от её лица, и весь её холодный расчёт, вся выстроенная годами броня серого кардинала треснула разом, обнажив под собой обычную насмерть перепуганную бабу.

— Рома, — выговорила она, и голос её больше не был ровным, — договорись с ним. Христом-богом прошу, договорись.

Вот теперь она просила. Не вела, не подсказывала из-за плеча, а просила, растеряв весь свой вес.

Дашков ломался на глазах, верный своей породе мелкого хищника-падальщика, храбрый лишь до первого настоящего столкновения. Мгновение назад он ещё торговался, а теперь только открывал и закрывал рот, впервые в жизни увидев вплотную настоящую цену собственной жадности.

Убивать я его не стал, и не из милости. Живой опозоренный Дашков был мне полезнее мёртвого, ведь в этом качестве он становился очередным мучеником и поводом сплотиться против меня. Живой, публично сломанный, предъявленный всей стране как неудавшийся захватчик, работал на меня одним своим существованием. Тот самый урок, что я получил несколько недель назад над телом его шурина, я теперь применял с холодной головой. Дважды на одни грабли я не наступаю.

Условия я продиктовал на месте, коротко и без экивоков. Колонна разворачивается и уходит своим ходом, забрав раненых. Князь следует в Белгород под конвоем — не пленником, а стороной трёхстороннего договора между Угрюмом, Белгородом и Воронежем, который подпишет прилюдно, перед всей Боярской думой. Убийцы боярина Толмачёва, взятые в зале, остаются местному суду: земля белгородская, и свидетель их дел жив.

К резиденции я вернулся, когда небо над крышами уже налилось серым. Поднялся к Светлане и позволил себе ровно одну минуту спокойствия, в которой не было войны. Она была жива, дети целы. Дом стоял весь в дырах, требуя полноценной реконструкции. Минута прошла, и снова пришлось планировать и анализировать: Дума собиралась в полдень, а до полудня следовало успеть непозволительно много.

Юридическую точку в этой истории поставило дневное заседание Думы, собранное при полном кворуме, в вычищенном от ночного мусора зале.

Ночное «аннулирование» признали ничтожным, и основания огласили вслух, чтобы слышала вся страна. Кворума ночью так и не собрали. Полученные подписи выбиты под принуждением, и главы родов, отсидевшиеся ночь в зале, поднимались один за другим, называли себя и рассказывали про солдат за спиной. И третье, самое весомое: Содружество собственными глазами видело и штурм резиденции законно избранной княгини, и то, как наследник при всех отрёкся от заговорщиков. Итоги голосования подтвердили. Дума присягнула княгине Светлане.

Дальше пошли приговоры, и тут я предпочёл держаться в стороне, у стены, предоставив судить самой новоизбранной княгине. Власть тем и проверяется.

Подполковник Бражник оказался быстро приговорён к казни по законам о мятеже — офицер, поднявший роты против законной власти и присяги, другого исхода не заслуживал. Поэтому я и оставил его в живых. Офицеры, что шли за ним, отправились на каторгу. Рядовых помиловали. Полковника Гордея Пафнутьевича, который всю ночь «прохворал» в постели, дожидаясь, чья возьмёт, отправили в отставку с позором. Формулировку Светлана нашла сама, и я отметил её про себя как первую крылатую фразу новой княгини.

— Не предал, но и не помог, — Светлана не сводила глаз со съёжившегося полковника, — это не заслуга, а посрамление чести офицера.

Первый в своей жизни смертный приговор она подписывала на моих глазах. Рука у неё не дрожала, я следил нарочно. Только перед самой подписью она выдержала короткую паузу — не для вида, а потому, что отправляла на смерть живого человека и знала цену этому решению. Так она прошла проверку на власть, не обернувшись железной статуей за одну ночь.

Отдельным делом шёл граф Клейнмихель, взятый в думе среди устроителей ночного балагана, и на нём сошлись обе нити, что тянулись с самого начала этой истории. Показания сломанного боярина Свечина легли рядом с признаниями посредника Вадима, выслеженного и взятого в ночной суматохе людьми Коршунова, и совпали до буквы. Налёт на детей княгини заказал граф, и цель была ровно та, которой Клейнмихель не добился словами в эфире: рычаг влияния на Светлану, чтобы убрать её из игры. Покушение на детей аристократов оставалось преступлением даже по здешним морально-гибким меркам, а в связке с мятежом хоронило графа целиком. Род ушёл под опалу, сам он — на каторгу.

Разгром Дашкова я оформил договором, и пункты в нём стояли конкретные, без обтекаемых формулировок. Воронежский князь при Думе публично признал итоги выборов, обязался вывести остатки войск с белгородской земли и выплатить Белгороду солидную контрибуцию, которую в бумаге деликатно назвали возмещением ущерба от манёвров у границы. Тонкость эту понимали все до единого. Князь подписал всё, не читая, и уехал живым — опозоренным, битым и предъявленным всей стране в качестве неудавшегося захватчика.

Перед самым отъездом четы я свёл их со Светланой в малой приёмной, и говорить решил без масок, потому что уже не сомневался, кто в этой паре голова. Верховодила жена. Мозгом всего заговора была она, а Роман Михайлович — вывеской, тараном, годным лишь на то, чтобы подставить его под удар.

— Я примерно представляю, как всё это было устроено, — я не стал ходить вокруг да около. — И кем придумано. Скажу коротко: следующий заход в ту же сторону обойдётся вам куда дороже этого. Считайте, что предупредил.