Лекарь Империи 21 (СИ) - Лиманский Александр

Пауза.

— Вы совершаете ошибку, — произнёс Серебряный. Голос его был тихим, и от этой тишины, мне стало холоднее, чем от любого крика. — Вы не понимаете масштаба. Анна Разумовская, ключ к тому, что Канцелярия строила очень долго. Программа «Ответ на Пакт». Вы вмешиваетесь в механизм, который запустили люди, стоящие над нами обоими. Я пытаюсь вас предупредить, Илья Григорьевич, потому что когда они придут за ней, они не будут разговаривать.

— Когда придут, — ответил я, — я буду готов. А пока что Анна летит в Муром. Точка.

Зеркало вспыхнуло. Рябь на поверхности пошла крупными волнами, лицо Серебряного исказилось, дрогнуло, свет по ободку мигнул и погас. Канал резко оборвался, словно кто-то выдернул провод из розетки, и от этого обрыва по зеркалу побежала тонкая трещина, через всю поверхность.

Серебряный разорвал связь. По силе обрыва, по трещине на артефакте я понял, сколько эмоций магистр-менталист вложил в это движение.

Серебряный злился. Он, не привыкший к отказу, его получил, подкреплённый пятью духами и мастером-целителем, который больше не боялся Канцелярии.

Фырк длинно и шумно выдохнул.

— Двуногий, — сказал он. — Программа «Ответ на Пакт». Ты слышал?

— Слышал, — ответил я.

— Нам нужны ответы, — сказал Фырк.

Я кивнул. Встал из кресла. Ноги держали, руки не дрожали, и пульс, который я проверил привычным движением, прижав пальцы к сонной артерии, показывал восемьдесят шесть. Выше нормы, но терпимо.

За шторой ждали Ника, Анна на носилках и Ррык, лежавший у дверей. Впереди, за часами полёта над Чёрным морем, ждал Муром. И ответы, которые не хотел давать Серебряный.

Я вышел из хвостового отсека и пошёл к носилкам. В голове, на том месте, где хирург держит список послеоперационных рисков, теперь лежал новый список: кровь Лукумонов, конвертер Искры, программа «Ответ на Пакт», долгие годы подготовки, люди, стоящие над Серебряным, и вопрос, на который у меня не было ответа.

Кто свёл моих родителей? Кто спланировал моё рождение? И зачем?

Дирижабль летел на север. Под нами лежало тёмное море, а впереди, за облаками, горел маленький упрямый огонёк.

Муром.

Через десять минут подошел Балков.

Я сидел у носилок Анны, пальцы на её запястье, взгляд на мониторе. Давление стабильное, восемьдесят восемь. Дренаж чистый. Вентилятор работал ровно, каждый механический выдох уносил с собой углекислоту из лёгких.

Капитан остановился в двух шагах от носилок. Руки сцеплены за спиной, и по тому, как он держал плечи, я читал военную выправку, вбитую глубже, чем любые приказы Серебряного.

— Я слышал разговор, мастер-целитель, — сказал Балков. Голос его был спокойным, без вызова, голос офицера, излагающего позицию. — Я уважаю вас за то, что вы сделали в Эфесе. Но я офицер Канцелярии. Я принял присягу. Просто не могу пойти против прямого приказа магистра Серебряного.

Я не повернулся к нему. Продолжал смотреть на монитор, на зелёную кривую ЭКГ, с аккуратными зубцами QRS.

— Капитан, — сказал я, — на какой высоте мы сейчас летим?

— Три тысячи шестьсот метров, — ответил Балков.

— Центральная Клиника Канцелярии в Москве, — продолжил я. — Это ещё четыре часа полёта от Мурома. Плюс набор высоты до эшелона, плюс снижение и посадка. В сумме, около восьми часов с момента взлёта из Измира. Пациентка перенесла нейрохирургическую операцию на стволе мозга. Послеоперационный отёк нарастает в первые сорок восемь часов. Каждый перепад высоты, каждое изменение атмосферного давления, каждое пересечение астральных границ бьёт по отёчному стволу. Мы уже потеряли давление при пересечении турецкой границы и двадцать минут боролись за её жизнь.

Я наконец повернулся к Балкову.

— Если мы полетим в Москву, она умрёт на борту. Может быть, над Курском. Может быть, при снижении на московский аэродром. Точный момент я назвать не могу, но вероятность летального исхода при восьмичасовом полёте оцениваю выше семидесяти процентов. И тогда магистр Серебряный спросит с вас за потерю стратегического ресурса, капитан. С вас, с вашей бригады и с вашей карьеры.

Балков молчал. Его взгляд скользнул к монитору, к цифрам давления и сатурации, я понял, что капитан был достаточно умен, чтобы считать риски. Офицер Канцелярии, привыкший выполнять приказы, впервые за этот полёт столкнулся с ситуацией, где два приказа противоречили друг другу. Приказ Серебряного лететь в Москву и приказ здравого смысла не убивать пациентку.

— Муром, — сказал Балков. Не вопрос, констатация.

— Муром, — подтвердил я. — Два часа полёта. Минимальные перепады высоты, одна астральная граница, а в Муроме есть нейрореанимация.

Балков кивнул и прошёл к штурманскому столу у переборки. Я встал и подошёл следом. Ника, молча слушавшая разговор, поднялась и встала рядом. На штурманском столе лежала бумажная карта Центральной России, с карандашными пометками маршрута.

— В Муромской больнице, — сказала Ника. — Рядом с Диагностическим центром. Можно сесть прямо во дворе, между корпусами. Ну или на крышу. Там есть площадка для вертолётов.

Балков покачал головой. Он провёл пальцем по карте, обводя контур города.

— Это тяжёлый имперский дирижабль, — сказал он. — Семьдесят метров длиной, двадцать в поперечнике. Мы снесём вам крышу приёмного покоя и запутаемся в троллейбусных проводах. Для посадки нужна открытая площадка минимум двести на сто пятьдесят метров, без застройки и линий электропередач.

Палец Балкова сдвинулся к востоку от города. Он остановился на прямоугольнике, обозначенном штриховкой заброшенного объекта.

— Аэродром, — сказал он. — Военный, расформированный. Десять километров от города. Полоса, тысяча двести метров, перроны сохранились, ограждение есть. Ветровая обстановка стандартная, препятствий нет. Посадим тут.

— Десять километров, — сказала Ника. — Реанимобиль от больницы до аэродрома идёт пятнадцать минут.

— Если будет ждать на месте, — уточнил я.

Я достал телефон. Связь на борту дирижабля работала через ретранслятор Канцелярии, сигнал был чистым, без помех. Я набрал номер, который знал наизусть и ждал гудков.

Три гудка. Четыре. На пятом трубку сняли, в ухо ударил голос Анны Витальевны Кобрук, хриплый от усталости и резкий от привычки командовать.

— Кобрук.

— Анна Витальевна, — сказал я. — Это Разумовский.

Пауза. Потом:

— Илья Григорьевич. Вы живы. Хорошо. Я уже получила три запроса из Канцелярии по вашему поводу и решила, что если четвёртый будет некрологом, я лично поеду в Москву бить Серебряного.

— Я возвращаюсь, — сказал я. — Мне нужна реанимационная карета скорой помощи на заброшенный военный аэродром к востоку от города. Десять километров по объездной. Бригада с полным реанимационным комплектом. Транспортный монитор, аппарат ИВЛ, инфузоматы, запас вазопрессоров. Через два часа, Анна Витальевна. Минута в минуту.

— Что за пациент? — спросила Кобрук.

— Тяжёлая нейрохирургия. Операция на стволе мозга. Послеоперационный отёк, аппаратное дыхание, вазопрессорная поддержка. Готовьте лучший бокс в реанимации. С нейромониторингом, если найдёте.

— Найду, — сказала Кобрук. — Что ещё?

Я помедлил. Потом сказал:

— Пациентка, моя мать.

Кобрук молчала. Для главврача, пережившего реформу Гильдии, визит Императорской комиссии и шесть месяцев моей работы в её больнице, это молчание было эквивалентом истерики. Потом её ровный голос вернулся.

— Бокс будет готов. Бригада выезжает через сорок минут. Жду вас, Илья Григорьевич. Живого.

Связь оборвалась. Я убрал телефон и посмотрел на Нику. Она стояла у штурманского стола, рука на животе, на лице у неё была та улыбка, которая появлялась, когда она знала, что мы делаем правильную вещь, и знала, что за эту правильную вещь нам прилетит.

— Кобрук, — сказала Ника. — Единственный человек, при котором ты ведёшь себя как ординатор.

— Как хороший ординатор, — поправил я.

Фырк хмыкнул. Балков за штурманским столом уже передавал пилотам новый курс. Дирижабль начал разворот, пол под ногами качнулся.