Император Пограничья 29 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Тогда второй вопрос, — корреспондент не сел. — Если титул снимается одним указом, то и ваш собственный снимается тем же способом.

Вопрос был лучший за вечер, и задал его человек, которому за это заплатят мои враги.

Паузы я делать не стал.

— Разумеется. Мой держится на том же условии, что и любой другой, и я его выполняю каждый день, с шести утра и до десяти вечера. Кто считает, что я его не выполняю, может сказать это здесь и сейчас. Я внимательно слушаю.

Желающих не нашлось, и корреспондент молча сел.

Из третьего ряда поднялся немолодой боярин и заговорил, не пряча злости.

— Ваше Высочество, титул — это заслуги предков, а вы одним указом объявляете, что всё это ничего не стоит.

— Наоборот, — я не дал ему сесть. — Чей-то прапрадед получил титул за доблесть в бою. Чей-то — за торговую или государственную миссию, которую больше никто не вытянул. Чей-то — за открытие в магии или в науке. Заслуги конкретные, записанные в грамоте о пожаловании дворянства. А нынешний носитель получил титул просто за то, что родился в подходящей семье. Так кто из нас двоих не уважает его предка: я, который требую от него той же плодотворной работы, или он, который пользуется привилегиями в моём княжестве и не делает ничего?

Боярин сел хмурый, как туча.

Сорокина не встала, а просто подняла руку с магофоном.

— Ваше Высочество, а если дворянин всё-таки скажет: я не согласен, я уезжаю из ваших княжеств?

— Скатертью дорога, — я пожал плечами. — Принуждать к службе человека, который не хочет жить по новым правилам, я не намерен. Пусть едет. Пусть только не думает, что его там сильно ждут. Дворянин нужен своему князю за что-то: он управляет землёй, обеспечивая её безопасность, ведёт бизнес, приводит людей по созыву Боярской дружины. Человек, который не делает ни первого, ни второго, ни третьего, в условной Рязани окажется ровно тем же, кем был здесь, — лишним ртом с красивой фамилией. Разница одна: здесь у него была хотя бы земля, а туда он приедет и без неё. Компенсацию ему выплатят, участок отойдёт крестьянам. Уехать можно, а вот унести землю в чемодане нельзя.

Зал засмеялся, и Сорокина улыбнулась, получив свой броский заголовок.

Московский корреспондент выбирал слова осторожно, помня, что работает на чужой территории.

— Реформа затрагивает девять княжеств. В Содружестве их больше семисот. Что вы ответите тем, кто скажет, что Великий князь Платонов навязывает свою модель всему миру?

— Что я ничего не навязываю тем, кто не просил. Указ действует на моей земле. Мои крестьяне получают землю в собственность, мои помещики получают компенсацию, мои дворяне идут служить. Захочет князь Арзамаса или князь Симбирска сделать у себя то же самое — это его право. Не захочет — его дело. Силой я соседей к новаторству не принуждаю.

Москвич смотрел мне в глаза, и я договорил уже для него одного:

— Правда, крестьяне такого князя будут прекрасно знать, как живут мои подданные, что родовитые, что неродовитые. А вот это уже не моя забота.

Листьев поднялся снова, и по его лицу я понял, что сейчас прозвучит неудобный вопрос.

— «Серая зона», Ваше Высочество. Помещик в поместье не живёт, но нанял толкового управляющего, и хозяйство работает отлично. Он служилый или земельный? Если я правильно понял, по вашей классификации он землю теряет, хотя урожаи у него одни из лучших в княжестве.

Отвечать сразу я не стал. Вопрос был справедливый, и лёгкого ответа на него не существовало.

Когда прорабатывалась эта реформа, сначала я решил так: не был в имении год, значит, рантье, и никакой тебе льготы. Освобождение от службы даётся за работу на своей земле, а не за умение нанять того, кто поработает вместо тебя.

Передумал в сентябре, на разборе пилотных деревень, после аргументов боярина Морозова. Управляющий бывает толковее барина, и хозяйство при нём идёт как часы. Погони такого барина на службу силой, он с досады уволит управляющего. Через два года хозяйство, которое кормит окрестные земли, сгниёт. Прока не будет ни казне, ни помещику, ни крестьянам.

На это возразить мне было нечем, поэтому я взял неделю на размышления и в итоге переписал правило. Стало чуть менее справедливо, ведь удачливый лоботряс так и останется лоботрясом, зато более верно.

Вслух же я озвучил только вывод. Как я к нему пришёл, залу знать незачем.

— Станислав, над этим пунктом я думал дольше, чем над любым другим в реформе, и отвечу так. Классификация привязана к результату, а не к месту жительства. Хозяйство в порядке, помещик числится земельным, и мне безразлично, живёт он в поместье, в столице или на минеральных водах. Хозяйство развалилось, отвечает владелец, а не управляющий, потому что нанимал управляющего он. Критерий один: не прописка, а результаты.

Листьев кивнул и записал. Ответ уходил в завтрашний номер, и мы оба это понимали.

Новгородец задал свой вопрос со скучающей вежливостью.

— Ваше Высочество, у меня вопрос по обязательной службе. Что мешает дворянину записаться формально и ничего не делать?

— Аттестация раз в полгода. Начальник подразделения, куда дворянин определён, подаёт рапорт по установленной форме. Неудовлетворительная аттестация — служит дальше ещё полгода. Два провала подряд — увольнение со службы и лишение титула на общих основаниях. Стулогреи в мундирах мне не нужны. Попытки подкупить начальника ради положительной аттестации будут отслеживаться столь же пристально, как и загадочные смерти знатных дедушек.

Следующим встал корреспондент «Вечернего колокола». Газета кормилась с руки брянской княгини Одоевской.

— Ваше Высочество, мой вопрос не о механизме реформы, а о доверии к ней. Помещик в Костроме или Ярославле смотрит сейчас этот эфир и думает не о ставках и не о комиссиях, — он говорил вежливо, ровно, глядя мне в переносицу. — Он думает о покойном князе Юсупове. Последний человек, который публично возразил против вашей реформы, мёртв. Помещик подпишет ваш договор, только подпишет он его не потому, что согласен или верит в проводимые реформы, а потому, что боится за жизнь себя и своей семьи. Реформа, построенная на страхе, реформой не является. Это принуждение.

Вопрос был построен грамотно, и я это отметил. Он ни разу не сказал, что Юсупова убил я без причины: запись видело всё Содружество, и спорить с ней стал бы только дурак. Оппонент заявил, что помещик боится за себя и за семью. Обвинения нет, есть некий эфемерный чужой страх, который невозможно полностью опровергнуть или проверить. Зато у зрителя после такой фразы в голове остаётся ровно один подтекст: князь убирает несогласных, а следом и родню, чтобы жаловаться было некому. Из таких формулировок и лепят заголовки, которые потом неделю ходят по Эфирнету.

Отвечать надо было спокойно. Разозлись я, и завтра все запомнят, что на неудобный вопрос «буйный князь» ответил окриком.

— Начну не с Юсупова, а с вашего тезиса, — я подался вперёд. — У любого закона есть последствия для того, кто его не исполняет. Вор боится ареста, убийца — каторги, неплательщик — описи имущества. По-вашему, из этого следует, что всё право Содружества зиждется на страхе, а все законы подлежат отмене? Начнём с воровства и убийства, их ведь тоже не совершают в том числе из страха? — я намеренно довёл пример до абсурда, чтобы показать идиотизм чужого тезиса. — Давно ли вы записались в кружок юных анархистов?..

Брянский журналист слегка пошёл пятнами. Кто-то в зале нервно усмехнулся.

В игру под названием «софистика» могли играть двое.

— Закон, как полагаю, вам известно, является правилом, исполнение которого держава обеспечивает силой. Проще говоря, обещание применить насилие к тому, кто это правило нарушит. Всякий закон угрожает, однако произвол начинается там, где правило известно не всем и применяется выборочно: одного за то же самое карают, другого милуют. Вот это и есть несправедливость, а угроза сама по себе тут ни при чём. Мой указ напечатан, лежит у вас в руках, и срок на его исполнение объявлен заранее. Бояться его нужно ровно в той мере, в какой человек не собирается его исполнять.