Император Пограничья 25 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Разводным ключом?.. — Федот приподнял бровь.

— Чертовски большим разводным ключом! — Уртадо развёл руки на ширину, как рыбак, демонстрирующий легендарный улов. — Вот таким.

За столом повисла тишина, в которой гвардейцы переваривали услышанное.

— Потом я попал в поле зрения местной ратной компании, — продолжил Маркос будничным тоном, словно рассказывал о покупке продуктов. — После того, как в одиночку убил Стригу голыми руками. Оказалось, что в детстве, когда мне было лет пять, я нашёл в пампасах камень. Красивый, блестящий. Сунул в рот, как делают дети, и проглотил. Камень оказался осколком Реликта. Врос в грудину, прижился, и следующие двадцать лет менял моё тело изнутри: плотность мышц, скорость реакции, болевой порог. Наёмники мне это объяснили. До того я считал, что я просто чертовски крепкий парень.

Гвардейцы слушали с выражением людей, которые не понимают, шутит собеседник или говорит всерьёз. Уртадо не помогал определиться: лицо его оставалось абсолютно серьёзным. Амара Диалло, не меняя позы и не отводя глаз от стены напротив, уточнила:

— Маркос забыл добавить, что ратная компания выгнала его через пять лет за «избыточную инициативу».

— Они сказали «психопат», — аргентинец пожал плечами. — Я сказал «энтузиаст». Мы не сошлись в терминах.

Я разглядывал его, прикидывая. Человек без магии, числящийся в отряде Архимагистров, значит чертовски эффективен. Свою биографию он подавал как анекдот: трущобы, нищета, убийства в шестнадцать лет, Реликт, который прорастал в теле двадцать лет. Материал для трагедии, из которого Уртадо делал стендап. Защитный механизм или просто человек, давно решивший, что прошлое не стоит слёз, я пока понять не мог.

— А в Арбитры как? — поинтересовался Федот.

— Мне предложили убивать людей за деньги, — ответил Маркос без паузы. — Я и раньше это делал, только бесплатно.

В это время Хауглунд, сидевший в центре стола, методично уничтожал четвёртую порцию рагу. Молча. С сосредоточенностью и полной самоотдачей человека, выполняющего боевую задачу.

— Если бы Гуннара послали в осаждённый город до коллапса порталов, — Уртадо ткнул ложкой в сторону исландца, — он бы съел всё продовольствие за неделю и сдался бы от голода, а не от Бездушных.

Гуннар, не прерывая процесса, невозмутимо ответил:

— За неделю нет. За девять дней, возможно.

Токугава хихикнула. Де Монтескьё фыркнул, хотя усмешка на его лице не изменилась. Я разглядывал исландца и видел огромного мужчину под два метра ростом и сто двадцать килограммов весом, с коротко стриженными светлыми волосами и бледно-голубыми глазами. На вид ему было от силы лет двадцать.

— Гуннар, — обратился я к исландцу, — ты тоже не маг. Каким образом тогда очутился в отряде, где половина состава Архимагистры?

Хауглунд дожевал, отложил ложку и уставился на меня. Бледно-голубые глаза не выражали ровным счётом ничего, кроме невозмутимости, с какой этот человек, видимо, встречал любой поворот судьбы.

— Бывший моряк Датской Торговой Республики, — обронил он. — Отец исландец, мать шведка, оба перебрались в Копенгаген, там я и вырос. В двадцать три мне не повезло: шторм швырнул наш корабль на скалы в Лофотенском архипелаге, и вся команда погибла. Я дополз до берега с переломанными рёбрами и забился в расщелину.

Замолк, отхлебнул воды из кружки и продолжил тем же ровным тоном, каким рассказывают о чужой жизни.

— Расщелина привела в подземную каверну, а в каверне стояло каменное кольцо из семи мегалитов, вросших в породу. Руны на них такие, что ни один нынешний учёный не разберёт. Бестелесный голос велел мне пройти испытание или сдохнуть, и я выбрал испытание, — громила помолчал. — Очнулся с целыми рёбрами, а тело горело изнутри, словно каждую клетку пересобрали заново. Снаружи стояло минус тридцать, одежда мокрая, огня нет, и по всем расчётам я должен был замёрзнуть насмерть в первый час. Не замёрз…

Он поскрёб ногтем щетину и добавил, обведя рукой собственное лицо, гладкое и молодое, без единой морщины:

— С тех пор ем за четверых, сплю три-четыре часа в сутки, а мне сорок два, хотя старею так, будто кто-то забыл завести часы.

— Что за испытание? — выпалила Токугава, подавшись к нему через стол.

— Не твоё дело, — отрезал Гуннар.

Тон прозвучал так, что переспрашивать никто не стал.

Каменное кольцо мегалитов и бестелесный голос… Я-то знал, что это такое, потому что сам прошёл через подобное, пусть и при других обстоятельствах. Подобные круги были рассеяны по всей Земле, точно маяки вымершей эпохи, и каждый дожидался своего часа. Вопрос, на который у меня по-прежнему не было ответа: зачем?..

Разговор увёл в сторону один из моих гвардейцев. Михаил, детина с оттопыренными ушами, повернулся к Диалло и выговорил, чуть запинаясь:

— А вы как оказались в Арбитрах?

Что парень спрашивает не из праздного интереса, понимали все за столом. Михаил пожирал глазами рослую жилистую африканку, чуть приоткрыв рот, и уши его медленно наливались краской.

Диалло ответила коротко, безо всякого выражения:

— Я родом из Мали, из воинской касты своего клана, — ответила она, и голос её звучал ровно, как шаги по утоптанной тропе. — У клана есть традиция модификации тела через ритуалы и алхимические составы, ей несколько столетий. Я прошла полный цикл улучшений, который переживают единицы из сотни, и я единственная женщина среди этого числа. Когда вернулась в деревню, через некоторое время мне стало скучно: обычные Бездушные не создавали вызова, а Гон случается слишком редко. Через год уехала в Александрийский Бастион, но мои таланты там оказались не нужны, и меня сослали в Арбитры.

Сказано было без горечи, без вызова. Констатация, как сводка погоды. Вся жизнь уместилась в нескольких предложениях, и Михаил, кажется, только сейчас начал осознавать, что перед ним не доярка из его родной Анфимовки, а женщина, вполне способная продержаться против него в прямом боестолкновении.

Висконти пересел ближе к Василисе. Красивый черноволосый итальянец с руками пианиста и улыбкой, от которой хотелось проверить сохранность кошелька, наклонился к княжне и принялся расспрашивать: геомантия, Угрюм, жизнь княжны в Пограничье. Каждый вопрос подавался с итальянской интонацией, превращавшей деловой разговор в куртуазный флирт, и в какой-то момент маркиз перешёл к комплиментам.

— Я наблюдал за вашими барьерами во время штурма, — произнёс он, чуть понизив голос, — и, признаюсь, отвлёкся от собственного боя, что в моём случае чревато кровопотерей. Для Магистра второй ступени это, простите за прямоту, восхитительно. Где вас этому научили?

Василиса хмыкнула, принимая лесть с характерным прищуром.

— Благодарю за оценку, маркиз, — отозвалась княжна. — Хотя у меня есть подозрение, что вы ведёте подобные беседы с любой пригожей девушкой, чей ранг перерос Подмастерье.

— Исключительно с теми, чьи барьеры заслуживали внимания, — маркиз растянул губы шире, окинув её взглядом сверху вниз.

Сигурд, расположившийся рядом, разглядывал итальянца с выражением, которое всё отчётливее читалось как «ещё одно слово, и я проверю, насколько быстро ты формируешь кровяной щит с перерезанным горлом». Желваки на лице шведа играли всё сильнее, здоровая ладонь лежала на колене, стиснутая в кулак. Василиса это уловила, покосилась на него и тихо опустила свою ладонь на его здоровую руку под столом. Энцо перехватил жест, ухмыльнулся ещё откровеннее и с нарочитой галантностью развернулся к Дитриху, переведя разговор на тему пиромантии. Профессионал, умеющий вовремя свернуть.

Когда разговоры за столом начали стихать и ложки перестали скрести по тарелкам, заговорил Велеславский. Старый металломант весь ужин молчал, ел мало, цедил воду, слушал и приглядывался. Весь вечер я ловил на себе его взгляд-прицел: расчётливый, прикидывающий, как у оружейника на незнакомый клинок. Теперь он отодвинул кружку и произнёс негромко, обращаясь ко всему столу:

— Давеча князь Голицын сказал, что моё звание сильнейшего металломанта Содружества, возможно, устарело. Мне думается, это преждевременное заявление.