Бывает и хуже? Том 11 (СИ) - Алмазов Игорь

Я пролистал протянутые ею отчёты.

— На склад звонили? — спросил я.

— Да, не в нём на этот раз дело. На областном складе всё есть. А вот с заявкой проблемы. Наша заявка лежит в районном аптечном управлении без движения.

Да ну ёлки же иголки!

— Туда звонили?

— Я звонила трижды. Говорят, «в работе».

— Сколько осталось? На сколько дней хватит?

— Думаю, дня на три, может на пять, — прикинула Наталья Сергеевна.

У нас много диабетиков, и многие получают инсулин. Так дела не делаются.

Я нашёл телефон аптечного управления и позвонил. Отвечать не хотели долго. Подняли трубку после пятого гудка.

— Приёмная Гуляевой, — сказал женский голос.

— Агапов Александр Александрович, заместитель главного врача Аткарской больницы. И заместитель главы города по социальным вопросам. Соедините меня с Ниной Борисовной.

Пауза. Потом щелчок.

— Слушаю, — сказал уже другой голос.

— Нина Борисовна, добрый день, — я снова представился. — Звоню по поводу нашей заявки на инсулин, которая лежит у вас уже больше восьми дней.

— Мы обрабатываем в порядке очереди.

— Восемь дней — это не очередь, — сказал я. — По регламенту на обработку заявки должно уходить три рабочих дня.

— У нас нехватка людей, — огрызнулась та.

Ох.

— Нина Борисовна, нехватка людей сейчас везде, — сказал я. — У нас в городе несколько тысяч больных сахарным диабетом, в том числе дети. Им нужен инсулин. А запасов осталось на пять дней максимум. Что произойдёт на шестой? Ребёнок без инсулина уходит в кетоацидоз за сутки, например. Вы этого хотите?

— Не надо меня пугать, заявки надо подавать заранее.

— Об этом я поговорю с сотрудниками отдельно. А сейчас мне надо решить вопрос с вами. Мне нужен инсулин. Подпишите заявку сегодня, и мы забудем этот разговор.

Повисла пауза. Потом послышался шорох бумаг.

— Аткарск? — переспросила она. — Тут не хватает приложения по фактическому расходу.

Так, ещё и с документами проблема!

— Приложение будет у вас через час по электронной почте, — сказал я. — И заявка будет рассмотрена?

— Будет, — ответила Нина Борисовна. — Отгрузка в четверг, так что в пятницу получите. И больше так не затягивайте.

— Спасибо, — я положил трубку.

Наталья Сергеевна напряжённо ожидала окончания разговора.

— Так, вопрос я решил, инсулин будет в пятницу, — сказал я. — Теперь разберёмся с вами. Почему так затянула с заявкой? Почему не приложили документ по фактическому расходу?

Та опустила глаза.

— Работы было много, — протянула она.

— Работы у всех много, — строго сказал я. — Я всё понимаю, правда. Но это произошло во многом и по вашей вине. Я очень надеюсь, что больше такого не повторится. И приложение по расходу должно быть у них на электронной почте через час.

— Поняла, — кивнула Наталья Сергеевна. — Простите.

— Это лишнее, просто чтобы больше такого не повторялось. Идите.

Хвалить всех всё время тоже нельзя, часто приходится и ругать.

Наталья Сергеевна ушла, а я вновь погрузился в работу. Документы, отчёты, звонки. Написал распоряжение перенести ключницу к старшей сестре, под журнал.

От всего этого отвлёк Чердак, который пришёл пыльный с ног до головы.

— Подвал пустой, — сказал он. — Я всё обошёл.

— Совсем пусто?

— Коробки есть, только там не карты, — он вытянул из кармана телефон и показал фотографию. — Смотри, мыло хозяйственное, бирки, лампочки битые.

Значит, мимо.

— А кочегарка? — спросил я.

— Туда я не полез, — Чердак поморщился. — Там замок навесной, чужой. Не наш.

— Как это чужой? — не понял я. — Кто-то повесил сам замок?

— Ну, наши замки инвентарные, а там висит новый, китайский. Я не знаю, может, прошлый завхоз вешал. Помещение по бумагам вообще числится нежилым складом. За ним никто не следит. У нас же сейчас другая система.

— Срежь замок.

Он посмотрел на меня.

— Ты серьёзно?

— Да, — кивнул я. — Кто-то пусть рядом свидетельствует. С гаража выдерни хоть Костю того же. И вскрой. Неправильно, что у нас на территории помещение с неизвестным замком.

— Сделаю, — кивнул Чердак. — Завтра, думаю.

Я кивнул, и Чердак ушёл. Так, с этими картами по-прежнему что-то не так. И детектив закручивается всё сильнее. Дело с расследованием осложнялось ещё и тем, что за это время сменились многие сотрудники. И заведующая регистратурой другая, и завхоз.

Отправился в регистратуру, поймал Алевтину Романовну.

— Алевтина Романовна, три года назад из архива забирали карты. Якобы для комиссии по качеству документации. У вас есть какая-то информация об этом?

Она задумалась, полезла в какой-то журнал.

— Об этом есть упоминание, — нашла запись она. — Но короткое. Так, а кто три года назад работал… Ирина!

Ирина, которая сидела на домашних вызовах, медленно повернулась.

— Комиссию не помню, — сказала она. — А папки уносили, да.

— Кто уносил?

— Татьяна Александровна.

И снова она. Бывшая старшая медсестра, интересно.

— И как она их уносила?

— Говорила, что это на проверку, — отозвалась та. — И уносила. Я в это дело не лезу, мне-то что.

— Бумагу она показывала? Приказ, распоряжение?

— Да какая бумага, — фыркнула Ирина. — Она старшая была. Сказала — значит надо.

— А возвращала?

Ирина пожала плечами.

— Что-то возвращала. Что-то нет, наверное. Я же не считала.

Никто не считал. Я кивнул.

— Спасибо, — сказал я. — Это может быть важно.

— А для чего? — Ирина всегда отличалась особым любопытством.

— Неважно, — резко ответила Алевтина Романовна. — Работай.

Та обиженно поджала губы и отвернулась.

Я вернулся к себе в кабинет.

Около пяти ко мне пришла Марья Ильинична. Постучала и остановилась в дверях.

— Не помешаю?

— Заходите, — я встал. — Садитесь.

Она аккуратно села на стул, положив руки на колени.

— Я думала, — сказала она без предисловий.

— О чём?

— О собаках ваших. И считаю, что нельзя людей вызывать и допрашивать. Они замкнутся. Туберкулёзный больной от любого вопроса шарахается, у него полжизни расспросы.

— Так и есть, — кивнул я. — Сам решил также.

— Значит, надо иначе, — она полезла в сумку и достала листок. — Патронаж.

Я взял листок. Там был список из десяти фамилий, с адресами и пометками её мелким почерком.

— Плановый контроль приёма препаратов, — сказала Марья Ильинична. — По закону я обязана его проводить. И я его проводила, только редко, ноги уже не те.

Я смотрел на её пометки. Против трёх фамилий стояли галочки.

— Что означают эти галочки?

— Это те, у кого препарат мог остаться лишний, — сказала она. — Один пациент у меня умер в марте, у него жена и сын остались. Сын подросток, так что вполне может хулиганить. Второй лечение бросил, я его два месяца заставить пить препарат не могу. Третья женщина принимает, но у неё внук в доме, двадцать лет, без работы, тоже вполне себе может хулиганить.

Она сделала всю аналитическую работу за меня. И лучше, чем сделал бы я. Потому что знала этих людей в лицо.

— Марья Ильинична, — сказал я. — Вы понимаете, что это фактически расследование?

— Я понимаю, что это патронаж, — невинно ответила она. — Я буду смотреть, как человек пьёт таблетки. И считать упаковки. Мне по инструкции так делать положено.

Я улыбнулся.

— А если недостача найдётся?

— Тогда я спрошу, куда делись, — сказала она. — И это будет мой законный вопрос.

— Понял.

— Вы в это не лезете, — строго добавила Марья Ильинична. — Вы заместитель главного врача. Вам нельзя ходить по домам туберкулёзных больных и спрашивать про собак. Я вам просто скажу результат.

Я сложил листок и убрал его в ящик.

— Что вам нужно для работы?

Она замялась. Впервые за разговор.

— Мне нужна медсестра, — сказала она. — У меня своей нет с апреля. Ушла в декрет, замену не дали.

— Одна работаете?