Битва талантов (СИ) - Хай Алекс

Она посмотрела на меня — быстро, словно не ожидала вопроса. Потом отвела взгляд.

— Я… не знаю, что чувствую. Облегчение — да. Эдуард хороший человек, но… — она подбирала слова. — Не мой герой.

Скрипка запела выше — мать вела мелодию к кульминации, к той ноте, на которой сердце сжимается, даже если не знаешь слов.

— Шувалова встречалась с отцом Эдуарда, — продолжила Алла. — Настенька мне рассказала, она дочь одной из подруг графини. Антон Яковлевич, по её словам, вылетел из собственного кабинета цвета варёного рака. С тех пор тема помолвки в семье Майдель не поднимается. Так что…

Она повернулась ко мне. В мягком свете свечей её лицо выглядело иначе, чем обычно. Без привычной маски вежливости, которую носят все аристократки. Настоящее, открытое, даже уязвимое.

— Так что пока я свободна, Александр Васильевич. По крайней мере — на ближайшие месяцы.

Музыка заполняла тишину — но между нами тишина была другой. Плотной, осязаемой, как воздух перед грозой.

Я посмотрел на неё. На её глаза — тёмные, тёплые, с золотистыми крапинками, которые были видны только вблизи, только в свете свечей. На губы, которые чуть дрожали — то ли от волнения, то ли от того, что она сказала больше, чем собиралась. На руки, лежавшие на коленях, — тонкие, с длинными пальцами, с браслетом нашей работы на левом запястье.

Полтора века. Я прожил полтора века, и за это время видел многое. Войны и мир. Расцвет и упадок. Любовь и потерю. В прошлой жизни у меня была женщина — та, с которой я провёл сорок лет и которую похоронил. Я знал, что такое любовь. Знал, как она начинается — не с молнии и грома, а с тихого, почти незаметного сдвига внутри, когда вдруг понимаешь, что человек рядом с тобой — не «рядом», а «вместе». И что без этого «вместе» мир становится тусклым и холодным.

Я знал это чувство. И узнавал его — сейчас, на этом диване, в этой гостиной, под мелодию старого романса.

Но я не мог сказать ей. Не здесь и не сейчас. Пока между нами сословная пропасть, нужно хранить молчание. И поэтому я сделал то единственное, что мог. Не словом — жестом. Моя рука накрыла её руку.

Алла замерла. На мгновение — только на мгновение — я почувствовал, как напряглись её пальцы. А потом сжали мои в ответ.

Мы сидели так — рука в руке, молча, под музыку. Фортепиано и скрипка пели о чём-то, что не нуждалось в словах. О том, что бывает между людьми, когда слова уже не нужны, а поступки ещё впереди.

Алла чуть наклонилась ко мне, её плечо словно ненароком коснулось моего. Запах её духов — что-то цветочное, ненавязчивое, знакомое — смешался с запахом свечей и роз.

— Я буду ждать, — прошептала она. Так тихо, что я скорее прочитал по губам, чем услышал. — Сколько нужно.

Музыка поднялась к финалу. Лена взяла последний аккорд — мягкий, протяжный, как вздох. Скрипка замерла на верхней ноте — и отпустила её, позволив звуку растаять в тишине гостиной.

Раздались аплодисменты — негромкие, домашние, от четырёх пар рук. Мать улыбалась. Отец открыл глаза. Денис смотрел на Лену так, как смотрят на людей, рядом с которыми хочется остаться навсегда.

Что ж, оба младших Фаберже сделали свой выбор.

Но теперь придётся за него сразиться.

Глава 25

Я проснулся за час до будильника от той особенной тишины, которая бывает в белые ночи, когда Петербург замирает между закатом и рассветом, и небо за окном серебрится, как полированное серебро.

Я лежал и смотрел в потолок. Хотя думать было уже не о чем — всё решено, всё, что зависело от нас, сделано. Оставалось одно: получить вердикт.

Через четыре часа — Зимний дворец. Шесть финалистов, комиссия, любопытные взгляды придворных. И один вопрос, ответ на который определит судьбу нашей семьи.

Я встал, принял душ и оделся. Лучший костюм — тёмно-синий, сшитый на заказ у Мерсье на Невском. Знак седьмого ранга на лацкане — крест с девятью самоцветами и пурпурной шпинелью в центре. Белая рубашка, тёмный галстук. Запонки — фамильные. Мелочь, но мелочи складываются в образ, а образ — во впечатление. Впечатление, произведённое на вельмож, стоит дорого.

Отец уже спустился к завтраку. Он тоже уже был готов: тёмный костюм-тройка, знак девятого ранга — крест с камнями высшего порядка и платиновой девяткой. Выглядел он гораздо спокойнее и даже казался отдохнувшим.

Мать поправила ему галстук. Как перед экзаменом, как перед каждым важным днём — ритуал, без которого ни один Фаберже не покидал дом. Лидия Павловна шептала что-то на ухо отцу — я не расслышал, но по его лицу видел: слова были правильные.

Лена спустилась последней — в строгом тёмном платье, с папкой документации подмышкой. Копии смет, сертификатов, культурной экспертизы Ремизова, актов проверок — всего, что могла потребовать комиссия.

— Все готовы? — спросил я, когда с завтраком было покончено.

Три кивка. Молча. Слова были лишними.

— Тогда с Богом.

Штиль подал машину ровно в восемь.

Петербург в бледном утреннем мареве казался ненастоящим. Призрачный, серебряный, как декорация к спектаклю, который поставил Бог для собственного удовольствия. Дворцовая набережная — почти пустая, без людей, без машин. Многие разъехались на праздники за город

Пройдя через пару залов, я столкнулся с Денисом.

Ушаков был при полном параде, но, увидев меня, широко улыбнулся. Мы пожали руки, и он отвёл меня в сторону.

— Позавчера императорская комиссия приезжала в Департамент в полном составе, — шепнул он. — Ознакомились со всеми работами. И даже сам император тайно навестил нас.

Я коротко кивнул. Что ж, следовало ожидать. Задачей Департамента было проверить безопасность и эффективность артефактов. А комиссия должна была выбрать наиболее подходящие для китайцев.

Что до интереса императора, то и его можно было понять. На его месте я бы тоже живо интересовался, на что в итоге ушли такие огромные суммы.

— Кстати, нам оказана великая честь, — продолжил друг. — Государь распорядился предоставить главный зал дворца для демонстрации конкурсных работ.

Георгиевский зал Зимнего дворца был одним из тех помещений, которые подавляют величием и одновременно вдохновляют. Колонны, позолоченные капители, паркет из двенадцати пород дерева, люстры в четыре яруса — каждая размером с небольшой автомобиль. На стенах были развешаны мраморные доски с именами кавалеров ордена святого Георгия.

В центре зала полукругом стояли шесть демонстрационных столов — по одному на каждого финалиста. Столы были одинаковые: дубовые, с бархатной столешницей, с направленным светом сверху и защитным барьером по периметру. Артефактные демонстрации в Зимнем дворце требовали мер предосторожности: никто не хотел, чтобы случайный огненный выброс опалил какого-нибудь князя.

Напротив столов установили ряды кресел для участников конкурса, членов комиссии и их помощников. Придворные, по обыкновению, держались ближе к стенам, но с нетерпением поглядывали на укрытые бархатом постаменты.

Нас разместили на стульях возле стола с табличкой «Дом Фаберже». Я огляделся. Пять других столов — пять накрытых бархатом работ. Такова волнительная традиция конкурса: никто не показывает общественности свою работу до момента финальной презентации.

Осипов, казалось, снова дремал в кресле у своего стола — неподвижный, как статуя Будды. Бельский, облачённый в костюм, слишком уж напоминавший мундир, разговаривал с адъютантом одного из великих князей.

Милюков протирал очки и явно нервничал. Бертельс пока что стоял у окна с прямой спиной и каменным лицом. Увидев меня, он кивнул и тут же отвернулся. Ковалёв, видимо, побеседовал с ним основательно.

Дервиз уважительно кивнул нам с отцом и опустился на стул возле своей работы. Я заметил, что он старался даже не пересекаться взглядами с Бертельсом.

Удивительно, что Бертельса вообще допустили до презентации. Впрочем, Двор явно не желал, чтобы конкурс оказался связан со скандалом. Но всё же я был готов поставить что угодно на то, что Бертельс победителем не станет. Его манипуляции уж точно не останутся безнаказанными.