Я поднялся на третий этаж по метлахской плитке, вставил длинный ключ в замок и остановился.
На латунной ручке висел белый пакет-майка. Пустой. Тот самый, который Влад надел на ручку в октябре и который ждал батона.
Я подумал. Потом снял пакет с ручки, положил в него батон и вошёл.
Квартира на Веретейском, 6 встретила нас скрипом паркета, запаздывающим на долю секунды, и запахом свежего ржаного хлеба, хотя хлеба в квартире не было. Был только мой батон в руке.
В квартире что-то тихо вздохнуло. Не скрипнуло, именно вздохнуло, где-то в углу под лепниной. И больше ничего.
Фина разулась у порога, поставила обувь носками к стене, ведро у коврика, и сразу присела на корточки у того самого пятна от ботинка. Пятно стало заметно бледнее, чем в прошлый раз. Фина погладила его пальцем, почти ласково.
Лера прошла на кухню. Я слышал, как она звякнула туркой, включила газ, открыла банку с кофе.
— Тут ничего нельзя говорить, да? — спросила она из кухни.
— Материться нельзя.
— А если очень хочется?
— Выйди в коридор.
— Я не хочу материться, — сказала Лера. — Но у тебя в холодильнике пусто, а это хуже мата.
— Ну так, а что я… Это была квартира человека, который ушёл за хлебом.
— Ну вот ты хлеб и принёс, — сказала она, и в голосе у неё не было подначки. Совсем.
Я положил батон из пакета на блюдце на холодильнике, рядом с горбушкой бородинского и солью. Налил стопку до самого ободка. Домовой не ответил, но от угла под потолком будто подуло тёплым воздухом, как от кирпичной печи.
Потом я прошёл в комнату, к книжной полке. Плашка паркета у её основания сидела без гвоздя. Не знаю откуда, но почему-то я знал, что с ней надо делать.
Я нажал на неё коленом, и она приподнялась, послушно, будто её кто-то толкнул снизу. Под плашкой была ниша, пыльная, с газетой «Правда» на дне. Я выложил туда червонцы. Сорок три штуки. Они звякнули тяжело и тихо. Положил сверху пачку пятитысячных, ещё одну. Остальное оставил в кейсе, на карту и на жизнь.
Плашка встала на место сама, без звука.
Я сел прямо на пол, спиной к шифоньеру, и посмотрел в окно. Там над глухим двором поднималось солнце, бледное, ноябрьское, и резало комнату длинными золотыми полосами. Из кухни пахло кофе. В прихожей шуршала тряпка, Фина выводила восьмёрки.
Ни одного долга. Два миллиона на руках и еще куча денег на карточке. И одна конфета в спичечном коробке, которую я никому не отдам.
Полтора месяца назад я ночевал на раскладушке, которая скрипела от каждого вдоха, и считал, хватит ли мне на дошик до пятницы.
Я всё ещё был жадным. Это я про себя знал точно. Мне всегда и всего было мало. Но, кажется, впервые в жизни я ощутил… ну если не насыщение, то хотя бы лёгкую сытость. Как после добротного обеда.
— Денис! — позвала Лера с кухни. — Тебе с сахаром?
— Без, — сказал я. И зачем-то добавил: — Чайник вскипел.
— У меня турка, а не чайник.
— Всё равно, — сказал я. — Пусть знает.
Паркет под окном скрипнул. Медленно, с задержкой, и, как мне показалось, одобрительно.
Золотой Чек
От Автора:
Ну что, ночные сталкеры, инвесторы, контрабандисты и завсегдатаи Веретейского тупика! Пятый том официально закрыт!
Эта смена выдалась настолько безумной, что даже у кассового терминала позеленел кинескоп, а Жабо-бухгалтер пережил сразу три инфаркта, клиническую смерть и экстатическое воскрешение!
Мы провернули невозможное: отказались от бесплатной кабалы Второго Уровня, заставили древний оборонный автоклав «Вектор-0» работать на благо ритейла, утилизировали хрустальную оперную диву по акту нарушения техники безопасности и пустили её в промышленные масштабы мятного драже! Тётя Люба лично проложила рельсы к нашему крыльцу, Толик отработал радиоштурманом на общей волне, а Клуб «Полночь» переварил оптовую партию на четырнадцать с половиной миллионов!
И главное, кредиты закрыты, долгов больше нет, а под паркетом сталинки приятно греют душу царские червонцы!
Печатаем Золотой Чек за Пятую Смену! Кто не спрятал тени — Терминал спишет неустойку!
Кому Чек не нужен: ниже ссылка на 6-й том, кассовая лента уже заряжена, а на горизонте маячит международный конфликт с европейскими театралами!
