Рука, на которой лежала её голова, начала затекать минут через пять. Как тогда, в «Газели» у Рустама, когда мы ехали с Садовода и она уснула точно так же. Я тогда тоже не шевелился. Сорок минут, до самого депо. Потом руку час не чувствовал.
Сейчас я тоже не шевелился.
Я сидел, обняв стул, и смотрел в окно. И думал, что раньше мне не хотелось домой, потому что дома не было. Общага не дом, вокзал не дом, подсобка… ну, подсобка почти дом, но там Терминал. А у Леры дом есть. Настоящий, с наличниками, с мамой, с пирогом. И туда ей не хочется ещё сильнее, чем мне не хотелось в общагу. Потому что в общагу хотя бы не страшно возвращаться, там максимум сосед-кидала.
Может, поэтому мы так хорошо друг друга понимаем. Ни у неё, ни у меня нет места, где можно расслабиться. Где можно не держать оборону. Нигде, ни в одной точке на карте.
Кроме, как выясняется, плеча другого человека на заднем сиденье такси.
Я всю жизнь считал, что никому ты не нужен, если от тебя нет пользы. Чётко, как в балансе: дебет, кредит, сальдо. Друг из общаги дружил со мной, пока я был ему нужен. Директор держит меня, пока я делаю кассу. Сёстры Вавилона здороваются, пока у меня есть то, что им нужно.
Всё сходилось. Я на этом строил жизнь, и она держалась.
А рядом спал человек, которому от меня сейчас никакой пользы. Совсем. Я сижу и затекаю. Не продаю, не охраняю, не таскаю ящики. Просто сижу. А ей со мной безопасно. Настолько безопасно, что она спит с открытым ртом, и ей всё равно.
Я не знал, что с этим делать. В моей ведомости для такого не было графы.
Решил пока ничего не делать. Просто не будить.
Трасса сменилась МКАДом, потом развязкой, потом пошли промзоны, склады, заборы с колючей проволокой. И вдалеке, за серой полосой железной дороги, показались девятиэтажки Чернопрудово. Серые, панельные, облезлые, с антеннами на крышах и сохнущим бельём на балконах. Самые некрасивые дома на свете.
Я впервые был рад их видеть.
Такси остановилось у магазина. У трамвайной остановки «Продукты 24 (По требованию)» как раз стоял пустой вагон, и вагоновожатая в оранжевом жилете курила у кабины.
Лера проснулась от того, что машина перестала двигаться. Резко, как всегда, сразу открыв глаза. Подняла голову с моего плеча. Посмотрела на меня. Потом на мокрое пятно у меня на куртке. Покраснела, быстро и густо, до самых ушей, и вытерла рот тыльной стороной ладони.
— Я… — начала она.
— Приехали, — сказал я, глядя в окно. — Вон Фина, видишь? Окна моет. Снаружи. В декабре.
Фина действительно мыла витрину. Со стремянки, в капе, тряпкой, восьмёрками.
Я мысленно выдохнул. Что ж, Фина судя по всему успешно продержалась в Магазине без нас с Лерой эти выходные. Надеюсь, что и Котю она успешно накормила.
Лера посмотрела на Фину, потом на меня. Поняла, что я ничего не заметил. То есть поняла, что я сделал вид. Благодарно хмыкнула и полезла за кошельком.
И тут у неё зазвонил телефон.
Она глянула на экран. «Мама». Поднесла к уху.
— Да, мам.
Я слышал голос Марины Николаевны. Динамик был громкий, а голос радостный, весёлый, домашний, такой, каким по утрам зовут к завтраку.
— Лерочка, вы доехали? Всё хорошо?
— Доехали, мам. Всё хорошо.
— Ну слава богу. Слушай, а тут такое! Я вышла мусор вынести, а у калитки новый ящик стоит. Компот, от Аркадия Анатольевича. Представляешь? Рановато в этом году, обычно в октябре, а тут декабрь, я даже удивилась. И знаешь что? Тут на записке… — Голос стал ещё радостнее, растроганнее. — Не мне. Тебе. «Лере. И молодому человеку». Вот так и написано, аккуратненько. Как он узнал-то, что вы приезжали? Вот человек, всё помнит, всё знает…
Лера медленно опустила телефон.
Мама ещё говорила что-то, тоненько, из динамика, про банки, про погреб, про то, что надо бы позвонить Аркадию Анатольевичу и поблагодарить, только номера нет. Лера не слушала. Она смотрела на меня.
Глаза у неё были очень спокойные. И очень синие. И я впервые за всё время, что её знал, видел в них не ярость и не страх.
Кажется, Лера была растерянна. Она не знала, что делать.
Поясница у меня зачесалась. Сильно, справа, над ремнём. Сильнее, чем за все эти выходные вместе взятые.
Золотой Чек