Император Пограничья 23 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Оставался третий путь. Если руководство Бастиона враждебно, значит, нужно искать тех, кто недоволен этим руководством. Оппозицию. Людей, чьи интересы расходятся с линией Совета и кому выгодно сотрудничество с внешним игроком. Людей, готовых работать в обход Хранительницы и её советников.

Я перебрал всех, кого встретил в Детройте за эту неделю, и одно имя всплыло раньше остальных.

Ренар де Понтиак.

Маркиз, который ненавидел индейскую половину города и мечтал о Париже. Маркиз, который уничижительно отзывался о каждом члене Совета и позиционировал себя единственным разумным человеком в Детройте. Маркиз, который на каждом шагу подчёркивал, что без него ничего не решится, и который, возможно, был прав, только не в том смысле, который вкладывал сам. Если Совет играл против меня, то де Понтиак по определению играл против Совета, потому что презирал всё, на чём этот Совет стоял. Его франкоцентризм и снисходительная усмешка при упоминании «индейских суеверий» — всё это было не слабостью, а точкой входа.

Маркиз хотел, чтобы я зависел от него. Прекрасно. Пусть думает, что так и есть. Человек, уверенный в своей незаменимости, становится предсказуемым, а предсказуемый враг полезнее непредсказуемого союзника. Де Понтиак получит то, чего добивался: роль ключевого посредника, монополию на контакт с русской делегацией и ощущение, что без него ничего не движется. Взамен он откроет мне двери, которые Совет закрыл, и покажет ту часть Детройта, которую Хранительница предпочла бы скрыть.

Раз сделка зашла в тупик, мы пойдём иным путём, даже если для этого придётся выломать пару дверей.

Ноготь скрёб по камню, оставляя тонкую белёсую царапину рядом с тысячами таких же. Узник отстранился от стены и посмотрел на собственную работу. Серые блоки покрывал плотный узор из чёрточек, сбивавшийся ближе к потолку в сплошное месиво, где отдельные метки было уже невозможно различить. Он давно перестал их считать. Какой смысл, если время здесь превратилось в монотонную петлю из одинаковых суток, различавшихся только номерами смен и лицами охранников за дверью?

Он опустился на пол, прислонившись спиной к стене. Аркалиевые наручники на запястьях глухо звякнули. Тяжёлый металл гасил магию и превращал его в обычного смертного. Почти обычного. Потому что обычные смертные умирают, а у него и этого не получалось.

Гудение вентиляции заполняло камеру ровным низким тоном, перебиваемым только далёкими шагами охраны. Узник ждал. Сегодня третья смена, двое вместо обычных четверых. Один из них новенький, появившийся две недели назад. Приходил на минуту позже напарника, потому что курил за углом, у вентиляционной решётки, где тяга вытягивала дым быстрее. Пленник знал это, потому что четыре месяца подряд считал шаги, паузы между ними, длительность разговоров на пересменке и характерное запаздывание звука дыхания, отражавшегося от стен коридора.

Наручники он расшатывал каждую ночь, медленно, по волокну, по микротрещине, разминая металл в одном и том же месте, пока пальцы не начинали кровоточить. К утру пальцы заживали, а микротрещина оставалась. Четыре месяца терпеливой, невидимой работы. Сейчас наручники держались на последних нитях аркалия, тонких, как паутина.

Шаги. Два голоса за стеной, приглушённые толщей бетона.

— … двести долларов, мать его, представляешь? Я сидел с двумя дамами на руках, и этот ублюдок вытащил туза на ривере!..

— Ты опять, недоумок, спустил зарплату в блэкджек?

— В покер! — возмутился голос. — Блэкджек для стариков!

Лязг засова. Стандартная проверка. Глазок в двери мигнул светом.

— Всё тихо, — голос первого, равнодушный и привычный.

Удаляющиеся шаги. Пауза. Щелчок зажигалки за углом, где новенький привычно спрятался от сенсоров с сигаретой. Второй стоял за поворотом, спиной к двери камеры. Узник слышал его дыхание, отражавшееся от стен с характерным запаздыванием в полсекунды.

Рывок. Запястья разошлись, и наручники лопнули с коротким треском, который в тишине подземелья прозвучал оглушительно. Аркалий отпустил, и в тело хлынуло то, чего узник не чувствовал месяцами. Магия ворвалась, как глоток воздуха после минуты под водой, заполняя каждую клетку горячей волной, от которой загудели кости и запульсировало в висках.

Он ударил импульсом в дверь. Стальная плита вылетела из петель и впечатала охранника в противоположную стену коридора. Мокрый хруст. Брызги крови легли на бетон затейливым веером.

Белый свет ламп резанул по глазам, привыкшим к полумраку камеры, и узник побежал босиком по ледяному полу коридора, ощущая каждую трещину подошвами. Первый поворот оказался пустым. На втором из-за угла вывалился новенький с недокуренной сигаретой в зубах. Парень потянулся к амулету связи, и зрачки его расширились от ужаса, когда узник врезался в него на полном ходу, сбивая на пол. Охранник упал лицом вниз.

Узник навалился сверху, вжимая охранника в бетон коленом между лопаток, запустил пальцы обеих рук ему в рот, ухватился за верхнюю челюсть и рванул на себя. Кость поддалась сразу с влажным скрежетом, неспособная противостоять усиленному магией телу, и узник дёрнул ещё раз, вкладывая в рывок всю накопленную за месяцы ненависть. Челюсть отошла с протяжным хрустом, утащив за собой лоскут щеки и часть носовой перегородки. Охранник захлебнулся криком, который так и не успел стать криком, забулькал и обмяк. Узник разжал пальцы, вытер руки о форменную рубашку мертвеца и побежал дальше.

За третьим поворотом открылась лестница наверх, бетонные ступени, считанные по памяти в бессонные ночи. Наверху ждала тяжёлая дверь с рунным замком, мерцавшим синеватым светом. Узник потянулся к нему магией, нащупывая структуру запирающего контура, и в этот момент из бокового прохода ударили четверо.

Магический импульс вбил его в стену с такой силой, что по бетону побежали трещины. Он сполз на пол, попытался встать и получил второй удар, прижавший его к полу лицом. На запястья защёлкнулись новые аркалиевые наручники, и магия оборвалась разом, как обрезанная нить. Били методично, без злости, без азарта, как наказывают животное, сорвавшееся с привязи. Ботинок вошёл в рёбра, и что-то хрустнуло в грудной клетке. Второй удар пришёлся по почкам. Третий рассёк бровь. Боль накатывала волнами, но узник знал: через час рёбра срастутся, через два синяки начнут желтеть, а к утру от побега останутся только свежие цепи и сухая запись в журнале охраны.

Его волокли обратно по коридору, и тело уже запускало привычную работу: волокна сращивались, кровь переставала течь из рассечённой брови, тупая боль в рёбрах медленно слабела с каждой минутой. Бросили на пол новой камеры, дверь захлопнулась, и темнота накрыла его, как тяжёлое одеяло.

Узник лежал на спине, глядя в потолок. Кровь из рассечения заливала левый глаз, и потолок двоился в красноватой пелене. Рёбра хрустели при каждом вдохе, ещё не успев срастись. Обе запечатаны аркалием, магия снова мертва.

И всё-таки он улыбался, впервые за годы, не от безумия и не от отчаяния, а от чего-то забытого и настоящего, от чего защипало в глазах сильнее, чем от крови.

Потому что за те секунды, пока магия вновь была ему доступна, он почувствовал. Наверху, далеко, за слоями бетона, стали и защитных контуров, за толщей земли и камня находился кто-то. Ощущение длилось мгновение, вспыхнув и погаснув, как удар молнии в ночном небе, осветивший весь горизонт. Тепло, давление и мощь, от которой перехватило дыхание. Тот, кто был наверху, оказался силён, чудовищно силён, на уровне, который узник ощущал лишь однажды, в прошлой жизни.

Он стиснул зубы, чувствуя, как слёзы текут по вискам, мешаясь с подсыхающей кровью. Рёбра хрустнули при попытке вздохнуть глубже, и он невольно скривился от боли, которая через час исчезнет без следа. Разум твердил, что наверху мог оказаться кто угодно: заезжий или местный аристократ из древнего рода, охранник с редким даром. Любое разумное объяснение годилось лучше, чем то, которое билось у него в груди, отказываясь подчиняться логике.