Император Пограничья 26 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Младший сын потянулся за хлебом раньше старших и замер, поймав короткий неодобрительный взгляд отца. Пётр через стол резко одёрнул брата, скопировав взгляд отца, с показной строгостью, какую перенимают, ещё не понимая её смысл до конца. Мальчик выпрямился, сложил руки на коленях и просидел так до конца трапезы, переняв у старшего и осанку, и каменное выражение лица.

Юсупов проводил эту сценку глазами без всякого чувства. Растёт хозяин, отметил он про себя с тусклым одобрением, не давая себе труда вникнуть, что именно из мальчишки растёт. Светлана смотрела на сыновей и держала застывшую улыбку. В коридоре тикали высокие дедовские часы. За окном на усадьбу опускался тихий августовский вечер, и эта тишина напоминала неподвижный омут.

Глава 17

Единую карту угроз барон Пожарский свёл ещё летом, когда впервые посадил разрозненные сводки полков на общую сетку и получил то, чего не держал перед глазами ни один штаб Содружества. С тех пор она жила своей жизнью. Барон подклеивал к ней по краям новые листы, перечёркивал отмершее, переставлял флажки гнёзд вслед за датами нападений; каждое княжество, упавшее под руку брата, добавляло к полотну лишнюю сотню километров границы, которую теперь стерегли его люди. Который день подряд он, он анализировал карту заново — выискивал в ней то, чего там быть не должно.

И в начале сентября отыскал. Голубая волжская жила, которую прежде он помечал вполсилы, за лето набрякла крестиками сгинувших судов и поползла вверх по течению, к Рыбинскому морю. Палец сам собой замер на этом разливе. Вода перестала быть преградой, и мысль эта не давала барону покоя третьи сутки.

Для гнезда Рыбинское море подходило почти идеально, и чем дольше Синеус разглядывал его контур, тем меньше ему это нравилось. Солидных размеров море, разлившееся на десятки километров, средняя глубина метров в шесть, а над затопленными руслами — до тридцати. Дно вязкое, забитое топляком, валунами и корягами с той поры, когда здесь ещё в древности стояли деревни, позже снесённые особенно разрушительным паводком.

Тварь, залёгшая в подобную яму, за месяц обрастёт илом и ракушкой, сольётся с грунтом и затаится. Ударит ночью: поднимется из темноты к днищу баржи, облепит борта, стащит под воду зазевавшегося матроса прежде, чем тот наберёт воздух для крика. Ни тела, ни следа. Останется пустое судно, прибитое течением к отмели, да семья на берегу, которой даже нечего опускать в землю.

Цифры подпирали худшие подозрения. Тринадцать судов за полтора года, причём не рыбацких мелких лодчонок, а грузовых стругов и барж. Причём четыре из них пришлись на два последних месяца. Кривая лезла вверх, и лезла круче, чем потери от любого сухопутного гнезда в его сводках. Брат ведь предупреждал. В тот самый день, когда вешал на него единое командование Стрельцами. «Кто отслеживает, ползёт ли зараза на другие реки? — спросил он тогда. — Правильно. Никто». Девять обернулись тринадцатью. Старший, чёрт бы его побрал, по обыкновению угадал раньше времени.

«Раз научились одному, научатся и другому», — обронил он брату, не придав словам особого веса. Слова вышли пророчеством. И напророчил он, получается, в первую очередь на беду самому себе.

Теперь Водяные караулили добычу из глубины, будто из засады, и это переворачивало всё, что он знал о Бездушных в воде. Значит, Тот-кто-за-Гранью выучился. Или умел всегда, да прежде не находил смысла. Весь вопрос упирался в одно: разгадает ли Синеус новую повадку раньше, чем сущность по ту сторону изобретёт следующую. За прошедшую тысячу лет у врага имелось достаточно времени на любые каверзы. И мелькнуло у барона неуместная мысль в лучших традициях его чёрного юмора: где-то там, за Гранью, Бздыхи прилежно ходят на курсы по плаванию и сдают зачёты, исправно переползая с одной ступени на другую, а он, Синеус, узнаёт о чужих успехах последним, по числу пустых лодок, прибитых течением к отмелям.

Совещание он созвал через день и не по закрытой связи, а вживую. Ему нужны были их лица.

Командиры съехались в тренировочный лагерь под Муромом без особой охоты. Синеус обвёл взглядом стол и по одним лицам прикинул, кто из них чего стоит.

Костромич Златоусов развалился напротив первым и принялся оглаживать пышный ус с таким видом, будто одним своим присутствием уже делал всем одолжение. Жилистый, длиннолицый, он и рта не раскрыл, а барон наперёд знал, что тот не рад его видеть. Ярославича Дьякова Синеус слушал бы вполуха при любом раскладе. Грузный, румяный, с лицом завсегдатая трактиров, остёр тот был лишь на язык, а собственное мнение придерживал ровно до минуты, пока его не выскажет Огнев, и оттого вечно говорил вторым. Сухопарый Терентьев из Мурома уже навис над картой и впился в неё глазами. Этот приехал работать.

С капитаном Вафиным выходило хуже всего. Суздалец кивал на каждое слово, поддакивал, улыбался, и Синеус давно раскусил цену такому усердию: не крик и не спор, а тихий саботаж сонной готовностью соглашаться со всем подряд. Майор Веремеев держался ровно наоборот и за весь сбор не проронил ни звука. Невысокий и коренастый, с дочерна обветренным лицом, воевода Гаврилова Посада молча прикидывал что-то про себя.

Полковник Огнев занял край стола последним. Седой, давно перешагнувший полсотни, он сжал кружку с крепким чаем, и замер. Слов от нео барон не ждал: этот привык отвечать делом. А двое новичков из Покрова и Коврова, без году неделя в корпусе, жались к дальнему концу стола и явно мечтали сделаться в этот час невидимыми.

Карту Синеус выложил на середину стола и дал ей полежать.

— Рыбинское море, — произнёс он, постукивая по голубому пятну незажжённой сигаретой, которую вертел в пальцах с начала разговора. — Вот откуда всё идёт. Водяные расползаются от него вниз по Волге, и расползаются всё шире. Суда пропадают одно за другим, экипажей не находят. Тварь, что тысячу лет назад тонула в любой луже, нынче бьёт из-под воды и осваивает реки прямо на глазах. Это и есть наша забота. С ней я вас и собрал разбираться.

Златоусов хмыкнул и подался вперёд.

— У меня, господин барон, три свежих гнезда на суше, — выговорил он ровным, заранее уставшим голосом. — Их чистить надо сейчас, пока они не срослись в одно. А вы предлагаете ради этого оторвать от реального дела бойцов ради рыбацких баек про водяных чертей.

— Пропавшие суда — горе для семей, тут я не спорю, — мягче вставил Дьяков, разводя ладонями. — Однако это не стратегическая угроза. Это убытки судовладельцев да страховщиков. Гнездо на суше снимется в поход, выпьет всю деревню за ночь и расплодится. А корабль тонет тихо, поодиночке. Разница есть.

Синеус спорить не стал. Спорить с чувствами было пустой тратой, а доводов, которые трогали этих двоих, у него не водилось. Он отложил сигарету, вынул из планшета единственный листок и развернул его так, чтобы цифры легли перед обоими.

— Байки, — повторил он, постучав ногтем по строке. — Тринадцать судов. Четыре за два последних месяца. Ни единого тела. Когда рыбак привирает, Денис Поликарпович, он хвастается двадцатикилограммовой щукой, а не исчезает с командой и грузом. Гляньте на даты. Раньше тонули раз в квартал, теперь раз в две недели. Какая ж это байка? Это кривая на графике, и она ползёт вверх.

Златоусов посмотрел на цифры так, будто надеялся, что от пристального взгляда они станут менее убедительными. Цифры не поддались. Возразить с ходу ему было нечем.

— Допустим, можем и подождать, — продолжил барон, и в голосе прорезалась тяжёлая усмешка. — Ещё десяток кораблей, и статистика выйдет совсем убедительная, никто и спорить не сунется. Беда лишь в том, что дело не в кораблях. По всем старым записям, какие я поднял, Бездушные воду обходили стороной, тонули в ней и дохли. Теперь не тонут. Выучились, обжились. Завтра выучатся нападать из колодцев. Кто из вас, господа, поедет в деревню растолковывать бабам, отчего из колодца, откуда их матери черпали, вдруг полезла голодная тварь?

За столом сделалось тихо. Златоусов хмыкать перестал.