Император Пограничья 25 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Ментальный удар обрушился на город ближе к рассвету шестого дня.

Я почувствовал его раньше, чем осознал: Воинская связь вздрогнула разом, словно кто-то вдарил молотком по эмалированному тазу. Сотни тысяч этих нитей окрасились тяжёлой и непроницаемой тоской, будто на город набросили чёрное покрывало.

Через минуту доклады посыпались один за другим, и каждый подтверждал то, что я уже знал.

Обычные люди описывали это как внезапную депрессию. Солдат охватывало чувство бессмысленности: зачем стоять на стене, если всё равно все умрут? Зачем стрелять, если патроны закончатся? Гражданские забивались в углы, обхватив колени руками, и смотрели в пустоту. Апатия накрывала кварталы, как туман, и люди переставали двигаться, есть и разговаривать.

Маги страдали сильнее. Сила воздействия была пропорциональна магической мощи жертвы: чем больше резерв, тем сильнее давление. Мастера и Магистры ощущали ментальное поле как физическую боль: раскалывающие мигрени, кровь из носа, приступы тошноты. Нескольких шаманов Бастиона нашли без сознания прямо на рабочих местах: они потеряли равновесие и упали, когда давление ударило в полную силу.

Хлад давил совсем не так, как это делал Кощей. Тот вскрывал старые раны, рылся в памяти и доставал оттуда самое болезненное: покойных родственников, давние предательства, забытые утраты. Абсолют действовал несколько иначе и лез он не в прошлое, а в будущее. Точнее, ту версию будущего, которую он хотел внушить своим жертвам.

Защитники начинали видеть собственную смерть: пули, проходящие сквозь шлем, когтистые лапы, раздирающие грудную клетку, обращение в Трухляка и бессмысленный марш в рядах мертвецов. Некоторые видели гибель близких: жену, задавленную обломками рухнувшего дома, ребёнка, которого волокут за ногу по мостовой мертвецы с пустыми глазницами. Видения были настолько реалистичны, настолько пропитаны деталями, запахами и звуками, что отличить их от яви удавалось только после того, как они заканчивались. Несколько бойцов гарнизона покинули позиции и побежали к портальным станциям, где давились в толпе перед мёртвыми порталами, колотя кулаками по неработающим панелям. Военная полиция перехватила восемнадцать человек. Троих пришлось скрутить силой, потому что они кричали, что видели, как их дети горят заживо, и рвались к порталам с отчаянием людей, потерявших рассудок от горя.

Сильнейшие маги, те, на кого я рассчитывал больше всего, оказались под самым тяжёлым прессингом. Корнелиус Бёрк, который вторые сутки в одиночку удерживал лёд на озере Эри, доложил мне украдкой, с глазу на глаз, что его руки дрожат, когда он пытается сформировать заклинание. Архимагистр описал ощущение так: словно кто-то залил расплавленный свинец в черепную коробку под самую кромку. Торвальд Эстлунд, норвежский аэромант с кожаной повязкой на глазу, перестал спать. Каждый раз, закрывая единственный здоровый глаз, он видел штормы, в которых тонули его корабли, и лица команды, уходящей под воду. Бьёрн Хольгерссон ощущал нечто более специфичное: как фитомант, он чувствовал гибель всей органики вокруг Абсолюта, медленную смерть деревьев, травы, насекомых, корней в промёрзшей земле. Для него это была личная, физическая боль, такая же реальная, как нож в животе.

Я накрыл штаб Крепостью духа сразу, как только понял, что происходит. Заклинание сформировалось привычно: невидимый купол ментальной защиты расплылся по помещению, гася отчаяние, как вода гасит огонь. Офицеры штаба перевели дыхание, выпрямились. Дежурный адъютант, у которого минуту назад стучали зубы, разжал пальцы, вцепившиеся в край стола.

Масштаб города, однако, был слишком велик. Я не мог накрыть Крепостью духа двести пятьдесят тысяч человек. Быть может, будь магом-менталистом ранга Грандмагистр, тогда смог бы. И то, даже если бы мой резерв позволял удерживать заклинание такого масштаба, радиус действия заклинания не охватывал и десятой части города. Выбирая приоритеты, я сосредоточил защиту на командных пунктах секторов, госпитале Ишикавы и позициях Архимагистров. Остальным приходилось терпеть. Через Воинскую связь я чувствовал, как тысячи людей корчатся под ментальным давлением, и осознание собственного бессилия жгло не хуже мигрени.

Именно на этот случай я приказал доставить из Угрюма секретное оружие ещё до того, как порталы рухнули. Когда Дитрих фон Ланцберг вёл своих рыцарей через портал, они несли с собой ящик, который мои бойцы не доверяли никому. Внутри лежал Маяк Жизни — артефакт, спасший Угрюм во время Гона и помогший армии в Гавриловом Посаде.

Шесть гигантских кристаллов Эссенции, каждый размером с небольшую дыню, переливались от глубокого фиолетового до ярко-алого в своих опорных узлах вокруг центральной оси. Между ними серебристой паутиной тянулось рунное плетение из тысяч мельчайших символов, а в сердцевине конструкции поблёскивал центральный резонатор, окружённый волновыми излучателями и фильтрами некротической энергии. Детище моего брата Трувора из прошлой жизни, усовершенствованное инженерами Угрюма в нынешней. Слава Всеотцу, что рыцари успели пройти через портал до его схлопывания. Я приказал развернуть Маяк немедленно, и ящик вскрыли прямо в зале резиденции

Активация его заняла четыре часа, каждый из которых ощущался как все десять.

Маяк создавался для условий Угрюма и калибровался под некроэнергетический фон Кощея, твари третьей трансформации. Кристаллы Эссенции, частично израсходованные в Гавриловом Посаде, я приказал восполнить из угрюмских запасов ещё перед отправкой, а отработавшие рунные матрицы Арсеньев заменил на свежие по моему приказу. Всё, что можно было подготовить заранее, было подготовлено.

Загвоздка заключалась в другом: Маяк предстояло перенастроить на месте под совершенно иного противника. Детройт отличался от Угрюма геологией, плотностью застройки, а главное — интенсивностью и спектром ментального давления. Кощей и Абсолют различались так же, как рухнувший сарай и землетрясение: резонансные контуры, откалиброванные под одного, при столкновении с другим дали бы сбой или, хуже того, трещину в кристаллах. Перенастройку можно было провести только здесь, вживую, замеряя фон Хлада и подгоняя частоты под него.

Мы работали в большом зале резиденции Хранительницы, единственном помещении, достаточно просторном для размещения Маяка и одновременно защищённом Крепостью духа. Шесть кристаллов лежали на специальных подставках, расставленных по периметру шестиугольника, который я разметил на полу рунной краской. Между ними тянулись серебристые проводники — тонкие полоски металла, которые служили каналами для энергетических потоков.

Я снял рунные панели с корпуса артефакта и начал перекалибровку контуров третьего порядка, подгоняя резонансные частоты под местный некроэнергетический фон. Каждый контур требовал ювелирной точности: сдвиг на долю процента означал потерю эффективности, а при перегрузке кристаллы могли привести к поломке. Сама Мари-Луиз присела рядом на корточки, вооружившись стилусом и набором рунной краски, и занялась внешними матрицами: стирала старые символы, наносила новые, сверяясь с расчётами на скрижали. Хранительница схватывала на лету. Работала она молча и сосредоточенно, лишь изредка откидывая со лба прядь волос тыльной стороной ладони. Маготехники Бастиона подключились к инверсионным узлам, которые требовали навыков, специфичных для американских рунных традиций. Один из них, невысокий мужчина с татуировками на предплечьях, тихо пел на оджибве, перестраивая рунную вязь, и мелодия удивительным образом помогала удерживать ритм работы.

Процесс был кропотливым и монотонным, если не сказать нудным, но никто не жаловался. За стенами зала доносились приглушённые стоны людей, которых накрывало ментальным давлением, и этот звук служил мотиватором лучше любых слов.

Примечательно, что, когда я снял крышку и обнажил начинку Маяка, в зале повисла тишина. Тот самый мужчина с татуировками на предплечьях, лучший рунный мастер гарнизона, подался вперёд, замер над конструкцией и долго водил пальцами вдоль серебристых нитей плетения, не прикасаясь, словно боялся спугнуть.