Бывает и хуже? Том 8 (СИ) - Алмазов Игорь

Она стояла за углом, скрестив руки перед грудью, и наблюдала за всем этим с явным удовольствием. Я подошёл к ней.

— Как трогательно! — хмыкнула медсестра. — Никого из заведующих у нас так не провожали, Александр Александрович. Знаете, это даже немножко интересно. Я бы такое в кино посмотрела. У вас, видимо, талант к режиссуре.

— Татьяна Александровна, — отозвался я. — Я ещё две недели тут буду работать. Знаю все ваши попытки вставить мне палки в колёса. Просто долгое время закрывал на это глаза. А вот новый заведующий может не оказаться таким же терпеливым. Так что советую вам научиться субординации.

Она тут же поджала губы.

— К тому же новому заведующему могу оставить характеристику на вас, — продолжил я. — Вполне имею право. Что там будет написано — тоже зависит от вас. Так что поосторожнее с подобным злорадством.

Развернулся и отправился назад в свой кабинет. На полпути мне позвонила Агишева.

— Александр Александрович, можете подойти на минуту? Нужно ваше мнение, — попросила она.

— Сейчас буду, — я и сам собирался дойти до стационара, взять ночное дежурство на эту неделю. А тут сразу два дела можно решить.

Агишева ждала меня в ординаторской. Она листала историю болезни и тёрла виски.

— О, спасибо, что так быстро пришли, — проговорила она. — Мне нужен ваш совет. Я уже убедилась, что вы теоретически отлично подкованы. А тут я сомневаюсь…

Она протянула мне историю болезни. Так, Богатырёв Николай Сергеевич, пятьдесят восемь, поступил с жалобами на нарастающие отёки. Двусторонние отёки, плотные, до уровня бёдер, с переходом на переднюю брюшную стенку. Анасарка, то есть тяжелое состояние, когда избыточная жидкость накапливается во всём теле и внутренних полостях.

Так, одышка в покое, но без хрипов в лёгких. Аускультативно лёгкие чистые. Тоны сердца приглушены, ритм правильный, шумы не выслушиваются. Давление сто пять на семьдесят. ЧСС восемьдесят восемь. Сердечной патологии нет.

— Анализы какие-то готовы уже? — спросил я.

— Новые мы только взяли, но он недавно сдавал самостоятельно, — Агишева перелистнула страницу. — Гиперлипидемия, гипоальбуминемия.

— Классический нефротический синдром, — кивнул я. — В совокупности с отёками, конечно. А моча?

— Суточная протеинурия двенадцать с половиной грамм, — ответила Агишева. — Тут ещё креатинин сто шестьдесят два. То есть почечная функция уже подкошена, СКФ порядка сорока пяти.

— А диабет есть? — спросил я.

— Нет, сахар тоже в порядке, — ответила Татьяна Тимофеевна. — Гипертонии нет, системных заболеваний в анамнезе нет, гепатитов нет.

Я ещё перелистнул страницу. Так, уже и УЗИ сделали брюшной полости. Селезёнка и печень увеличены. Узи сердца, фракция выброса сорок восемь, концентрическое утолщение стенок ЛЖ. На ЭКГ снижение вольтажа во всех отведениях.

Диагноз напросился сам собой.

— Амилоидоз, — проговорил я. — Похоже, что он.

— Вот и я так думаю, — кивнула Агишева. — Просто хотела убедиться. Для нашей маленькой поликлиники это редкость. Теперь нужно подтверждать биопсией и типировать. Наверное, направим его в Саратов.

— Альбумин начали уже? — спросил я.

— Да, капаем, — кивнула Агишева. — Торасемид понемногу тоже начали, отёки сгонять. Статины пока не назначали, сначала надо с нефротическим синдромом разобраться.

— Антикоагулянтную профилактику ещё, — напомнил я. — Нефротический синдром даёт огромный тромботический риск, особенно при альбумине ниже двадцати пяти. Эноксапарин профилактически, под контролем функции почек.

— Хорошее замечание, — улыбнулась женщина. — Спасибо большое.

Я вернул ей историю болезни.

— Я хотел взять дежурство ночное, — проговорил я. — На этой неделе, можно?

— Со вторника на среду, я его за вами и так оставила, — кивнула женщина. — А вы… правда уходите?

Вот и до стационара слухи дошли.

— Правда, — ответил я.

— Жаль, — кратко заявила Агишева. — Снова одни Иваны-дурачки останутся, как этот Юрец — всех бед венец Савинов.

Она не стала меня допытывать или отговаривать, за что я был благодарен.

Вышел из ординаторской и отправился назад в поликлинику. Настала очередь ехать на адреса.

Вызовы прошли спокойно, до Кости новости ещё не дошли, и я решил пока не говорить. До домашних адресов новости тем более не дошли.

Вернулся в поликлинику и меня к себе вызвала Савчук. Давненько я у неё не был. С тех пор, как на работу устроился Чердак, я перестал приходить к ней на кофе. Что было логично в принципе.

Но сейчас к моему приходу она уже сделала две чашки с кофе и одну поставила мне.

— Эдик мне всё рассказал уже, — заявила Елизавета Михайловна. — Да и другие тоже. Так что я знаю.

Я кивнул. Савчук внезапно встала и отвернулась к окну.

— Когда вы первый раз появились в этой больнице, — произнесла она, — я подумала, что вы просто очередной молодой специалист. Отработаете по распределению, потом найдёте что-нибудь в Саратове или в Энгельсе и уедете. Я не ждала, что вы окажетесь исключением.

Она помолчала.

— Потом стало казаться, что всё ещё хуже, — сказала Савчук. — Вы были… ужасным врачом. И я думала, что поскорей бы вы уже уехали. А потом… Потом всё вдруг поменялось. Вы стали другим. И я сейчас не только про работу.

Я молчал, давая ей договорить. А ей явно это давалось не просто.

— Признаться, я даже какое-то время… До знакомства с Эдиком, — она покраснела. — Вы просто оказались таким… С вами как за каменной стеной. А ещё вы очень поддерживали меня. Помните, когда Власова уволили и я стала исполняющей обязанности?

— Помню, — ответил я.

— Меня тогда мало кто поддержал, — призналась Елизавета Михайловна. — Вы же поддержали без задних мыслей. И вы дали мне совет насчёт Эдуарда, которому я, в общем-то, последовала. Не сразу. И сейчас я могу сказать, что это был один из лучших советов, которые я в своей жизни получала.

Она, наконец, повернулась.

— Я хочу, чтобы вы знали, Александр Александрович, — решительно сказала Савчук. — Вы стали больше, чем просто врачом. И больнице будет вас не хватать.

— Спасибо, — коротко ответил я.

Она села на место и сделала глоток кофе. Это откровение далось Елизавете нелегко, но она считала, что обязана была мне это сказать.

А мне было приятно это услышать. Мы немного посидели в тишине, выпили кофе. А затем я отправился к себе в кабинет.

Там меня уже ждала Юля. Она сидела на кушетке, поджав под себя ногу, и что-то сосредоточенно искала в телефоне.

— Саш, привет, — кивнула она мне. — Замучалась тебя уже ждать, ты сегодня прямо нарасхват.

— К Савчук ходил, — усмехнулся я. — Так что случилось?

Юля устроилась поудобнее.

— Я не могу больше работать с Татьяной Александровной, — заявила она.

Так, начало интересное.

— Теперь давай подробности, — усмехнулся я.

— На самом деле, с ней всегда было работать тяжело, — ответила девушка. — А сейчас… В общем, стало гораздо тяжелее. Придирок от неё просто огромное количество. Прямо профессиональная травля какая-то! Особенно на фоне того, что я поддержала и тебя, и твоё назначение. Придирки к каждой записи, переписывание «своей рукой, потому что у вас, Юленька, почерк недостаточно ровный». Сомнения в назначениях врача, то есть моих, при пациентах. Демонстративные вздохи у двери кабинета, так, чтобы было слышно изнутри. Сомнения в компетентности. И сейчас всё стало только хуже.

Типичная Татьяна Александровна, я даже не удивлён.

— Почему ты молчала? — строго спросил я. — Давно бы уже могли это решить.

— Я не хотела провоцировать ещё конфликты, — покачала головой девушка. — У вас и так всё не гладко, а тут ещё я со своими проблемами. Но сейчас… В общем, я уже знаю, что ты уходишь. И что просил это не обсуждать. Но если ты уйдёшь, она меня совсем съест!

Я думал сохранить свой уход как можно дольше в тайне, но в нашей поликлинике это всё-таки невозможно.

— Сань, я… — в дверь заглянул Шарфиков. — Ой, извините! Я позже зайду.