Шеф с системой. Пятый вкус (СИ) - "Afael"

А потом он поднял голову и посмотрел на Тимкину сковороду через весь помост.

И улыбнулся.

Глава 25

Печь дышала жаром, как живая.

Тимка чувствовал её спиной, затылком, кожей — она стояла за ним и гудела, а жар от неё шёл такой, что воздух над куполом дрожал и плыл. Хорошо. Значит, разогналась. Когда воздух дрожит — печь готова.

Он повернулся и заглянул в устье. Внутри было бело от жара. Дрова прогорели до углей. Сами угли светились ровно, без тёмных пятен. Под отдавал такой температурой, что плюнь на него, слюна испарится раньше, чем долетит.

На столе перед ним лежало всё, что нужно. Тесто — замешанное утром. Начинка в глубокой миске, от которой трибуны сглатывали слюну. Рядом — сыр, мешочек с крошкой голубого сыра, банка с дымным маслом и тончайшие ломтики сала.

Он готовил четыре порции. Три для судей, одна для Наташи.

Он обещал ей — накормлю, мол, на арене, будешь первая пробовать. Она тогда засмеялась, думала — шутит. Не шутил. Тимка слово держал, этому его улица научила раньше, чем Сашка научил держать нож.

Большой пирог для готовки он даже не рассматривал. Сашка показывал ему закрытый пирог на обычной печи. Красиво, вкусно, правильно, но сейчас у него не обычная печь. У него помпейка, и она жрёт всё, что в неё положишь. Сунешь большой пирог — корка обуглится за минуту, а середина останется сырой. Законы жара простые: чем выше температура, тем меньше должен быть кусок.

Именно поэтому он решил делать четыре порционных пирога. Тонкое тесто, много начинки и быстрый обжиг. Купол надуется, корка схватится, а нутро останется горячим и сочным, потому что не успеет пересохнуть.

Тимка оторвал от общего куска первый комок теста и бросил на присыпанный мукой стол. Ладони легли привычно, пальцы нашли ритм — и пошло.

Он раскатывал быстро. Давил от центра к краям, поворачивал, давил снова. Кружок теста расплывался под пальцами. Края — чуть потолще, там будет валик. Середина — тоньше, почти прозрачная.

Дальше он выложил на тесто ломтики сала, закрывая дно внахлёст. Сверху — тонкие пластинки сыра. Сало при выпечке растает, пропитает тесто жиром и запечатает его, не даст размокнуть от начинки. Сыр расплавится и схватится второй стенкой. Двойная защита. Сашка называл это «инженерией вкуса», но для Тимки всё звучало проще — здравый смысл. Если не хочешь, чтобы дно размякло, — положи между тестом и начинкой что-то, что не пропустит влагу. Как сухая тряпка между телом и землёй, когда спишь на улице. Тот же принцип.

На барьер он выложил две ложки начинки. Пирог маленький, перегрузишь и тесто порвётся. В центр каждой порции немного заготовки пятого вкуса и перемешать эту бомбу. Когда пирог раскроется на тарелке, бомба ударит первой — густой грибной дух, смешанный с острой солоноватой горечью плесневого сыра, а за ней — мясо. Пять слоёв вкуса, как пять ударов в челюсть.

Накрыл крышечкой из теста. Прижал, но не плотно — внутри должен остаться воздушный карман. При выпечке пар надует его, и купол поднимется, натянется, станет тонким, как бумага. Если прижать плотно — пару некуда будет идти и он порвёт тесто.

Защипнул края валиком, пальцы прошли по кругу — раз, два, три, готово. Ровный, плотный, без щелей. В самой макушке купола проткнул крохотную дырочку — лишний пар выйдет через неё, а не разорвёт бок.

Первый пирог лёг на деревянную лопату. Тимка оглядел его. Ровный, круглый, аккуратный. Сашка бы одобрил.

Тесто под пальцами было белым, шёлковым и послушным.

Тимка погладил его — просто так, на секунду, — и непрошенные воспоминания нахлынули волной.

Мука была серой.

Слежавшаяся, комковатая, с жучками, которых Тимка выбирал пальцами, когда хватало терпения. Когда не хватало — месил вместе с ними. Жучки маленькие, в лепёшке не заметишь.

Он воровал её на рынке. Не из мешков — из мешков не утащишь, там торговцы зоркие. Из-под прилавков, где просыпалось. Ползал на четвереньках между сапогами покупателей, сгребал горстями в тряпку и уносил. Если повезёт — за день набиралось с полкружки. Если не повезёт — хватало на одну тонкую лепёшку, на семерых.

Их было семеро. Антоха, Ванька, Стёпка, Мишка с Гришкой, два брата погодки, и Сенька, который бегал быстрее всех, но засыпал в самых неожиданных местах. Тимка нашёл их по одному — на улицах, в подворотнях, под мостами. Он не искал специально, просто случайно натыкался. Один сидит, трясётся, синий от холода. Другой лежит за бочкой, не шевелится, думаешь — мёртвый, а он просто от голода сознание потерял. Третьего взрослые бродяги лупят за корку хлеба.

Тимка их забирал. Не из жалости — из злости. Злость в нём была застаревшая, вросшая в кости, как ржавчина в железо. Он злился на весь этот мир, в котором дети дохнут, а взрослым плевать. Злился и собирал своих таких же, потому что так выжить легче всем назло.

Сарай он нашёл на задворках Слободки. Сарай был весь в щелях, кривой, с дырявой крышей, но у него были стены. Стены — это уже дом. Тимка заткнул самые большие щели тряпками, натащил соломы на пол, и семеро пацанов стали там жить.

Зимой было хуже всего.

Он помнил это телом, а не головой. Ледяной пол, от которого не спасала ни солома ни маленькая печурка. Ветер, который свистел в щели, задувая холод. Пальцы, которые не разгибались по утрам, потому что за ночь замерзаешь так, что утром тело словно деревянное. Они все спали в обнимку, чтобы хоть немного согреться.

Еду он добывал сам, потому что он был старший, а старший кормит. Так он решил.

Ворованную муку он месил в глиняной миске, которую нашёл на свалке. Воду брал из колодца — зимой она была такой холодной, что пальцы сводило судорогой. Мука не хотела мешаться. Она лежала комками и Тимка бил её кулаками, как врага. Тесто получалось серое и жёсткое. Он рвал его на куски и шлёпал на кусок железа, который Стёпка притащил откуда-то. На нём они и пекли.

Лепёшки выходили дубовые. Горькие, с привкусом ржавчины и дыма. Жевать их приходилось очень долго.

Тимка ненавидел эти лепёшки. Их вкус, цвет и эту каменную жёсткость. Но он дрался за них. Один раз двое взрослых бродяг сунулись в сарай за едой — учуяли дым. Тимка встретил их куском железа, на котором жарил. Одному попал по руке, второму — по колену. Бродяги отступили, а Тимка стоял на пороге сарая, грязный, тощий и смотрел им вслед так, что они не вернулись.

За его спиной Мишка и Гришка жевали горькие лепёшки и молчали. Они знали — Тимка их не отдаст никому.

Потом его поймали.

Торговцы на рынке были не дураки. Заметили, что мука пропадает, выследили мелкого вора и донесли Угрюмому. А Угрюмый — это была другая лига. От Угрюмого не спрячешься. Его люди нашли сарай за полдня.

Тимка помнил, как дверь вышибли. Он вскочил, схватил своё ржавое железо, встал перед пацанами и оскалился, готовый драться. Волка, правую руку Угрюмого, он узнал сразу, и по спине побежал холодок. Волка боялась вся Слободка.

Волк посмотрел на ржавое железо в Тимкиных руках. На шестерых пацанов за его спиной и серые лепёшки, лежащие на перевёрнутом ящике.

Потом повернулся и кивнул, а из-за его спины вышел Угрюмый.

Угрюмый тогда посмотрел на Тимку. Тимка смотрел на Угрюмого и прекрасно знал, что сейчас будет — бить будут, калечить будут, а может, просто прирежут. Вор есть вор, а на Слободке за воровство на чужой территории отвечают.

Угрюмый протянул руку и забрал железку. Тимка не отдал — вцепился. Угрюмый дёрнул, и Тимка повис на ней, как собака на палке.

Тогда Угрюмый рассмеялся.

Тимка в тот момент ничего не понял. Он готовился к смерти, а этот здоровый мужик вдруг смеётся как-то по доброму.

— Стержень есть, — сказал Угрюмый, отсмеявшись. — Настоящий стержень. Люблю таких.

Он отпустил железку и положил Тимке ладонь на плечо.

— Пойдёшь со мной. И своих бери всех.

Тимка не двинулся.

— Куда?

— К человеку одному. Он вас накормит и к делу пристроит. А то ты, сучий сын, скоро людей жрать начнёшь с голодухи.