Все сначала! (СИ) - Дрейк Сириус

— Дед, я в Питере. Какие сырники?

— Ну, значит, когда прилетишь. Я подогрею.

— Дед…

— Что?

— Просто… Спасибо, деда.

Ещё одна пауза. На том конце что-то зашуршало. Потом голос Фомы — тихий, без обычного ёрничания:

— Я горжусь тобой, Ваня. Мама бы тоже гордилась.

Я сглотнул. Горло перехватило — и не от боли.

— Ладно, — голос деда тут же вернулся в привычный режим. — Хватит тут сопли разводить! Ты ел вообще? Нормально ел, а не эти питерские беляши с вокзала? Найди где-нибудь место поприличнее и возьми там сырников. Интересно, после них будет так же, как после беляшей или все же…

— Дед…

— Что? Питерские беляши — это оружие массового поражения, Ваня! Я один раз попробовал в девяносто третьем году и потом три дня…

— Дед!

— Что⁈

— Я тебе перезвоню, — буркнул я и сбросил.

Убрал телефон в карман. Постоял ещё секунду, глядя на кольцо.

А потом ноги подкосились.

Я даже не почувствовал, как начал падать. Просто мир дёрнулся, потом накренился, а потом затылок встретился со стеной бара, по которой я сполз вниз, оставляя на кирпичах мокрый след.

Перед глазами всё плыло. Фонарь раздвоился, потом расстроился. Дождь капал на лицо, но я уже не чувствовал холода.

Из бара выглянул бармен. Тот самый, с усталым лицом. Увидел меня, сидящего у стены с закрытыми глазами, и тяжело вздохнул.

— Опять, — констатировал он и полез за телефоном.

Откуда-то из темноты переулка послышались шаги. Волков вернулся. Видимо, не ушёл далеко. Присел рядом, пощупал пульс на шее.

— Живой, — произнёс он и достал свой телефон. — Алло, департамент? Медгруппа нужна. Питер, Рубинштейна, переулок у бара «Подвал». Обладатель сотого кольца потерял сознание. Да, нового обладателя. Нет, я уже бывший. Какая разница⁈ Приезжайте быстрее!

Он сбросил вызов, глянул на меня и хмыкнул.

— Хрусталев. Улица Рубинштейна. Совпадение?

Но я уже не слышал. Мир наконец-то стал тёмным, тихим и спокойным. Без боли, без дождя, без каменных столбов.

Только золотое кольцо на пальце — тяжёлое и тёплое.

Моё.

Прыгунов Семен Семенович не любил ночные смены.

Иногда он возвращался к мысли, сходить к какой-нибудь цыганке и провериться на проклятье, но потом в голове просыпался лютый материалист и успокаивал его тем, что это просто совпадение.

В чем же было дело?

В том, что в ночную смену, стоило только спуститься сумеркам, начиналась какая-то вакханалия. То банальная боль в спине, полная симптоматика и располагающий анамнез превращались в инфаркт на кардиограмме. То третий день безумного поноса у здорового мускулистого мужика, субфебрильная температура вместо кишечной инфекции выливалась в первичный приступ панкреатита с атипичными болями и серьезным обезвоживанием.

И каждую ночную смену происходило одно и то же. Безумие, атипичная симптоматика, реанимационные мероприятия, психи…

Все это заканчивалось, стоило солнцу показаться на горизонте.

Словно кто-то дергал рубильник и поток безумия наконец заканчивался. В приемном отделении удивительно тихо и мирно.

— До рассвета пять часов, — пробормотал опытный доктор, задумчиво глядя на часы.

В этот момент зазвонил телефон, отчего доктор с обереченным выражением лица вздохнул и взял трубку.

— дежурный по приемному отделению, Ползунов слушает…

— Здравствуйте, я подруга Котельникова. Его к вам привезли. Я хотела узнать как он и…

— Информация выдается только родственникам и только лично, — отрезал доктор.

— Но я только хотела узнать как он и…

— Закон о разглашении персональных данных. Почитайте на досуге, — отрезал Ползунов и положил трубку.

Мужчина вздохнул, откинулся в кресле и взглянул в окно, за которым опускались сумерки. К ним добавился еще и дождь, добавляя мрачности и гнетущей атмосферы.

Снова раздался звонок и Ползунов покосился на аппарат. С неохотой сняв трубку, он поднес ее к уху, но не успел сказать и слова.

— Семен Семенович! Везут! Говорят из сотни!

— Понял, — буркнул доктор, поднялся с кресла и, накинув халат вышел из кабинета.

Он успел спуститься на один этаж, пройти по коридору к приемному отделению, как в двери вкатилась каталка и пара растерянных фельдшеров.

— Нашли на улице, после боя. Вроде как бились за сотое место и… — начал было фельдшер, но Ползунов отмахнулся от него как от назойливой мухи.

Он подошел к каталке и молча осмотрел человека перед ним.

Молодой. Мокрый. Побитый.

— Перекладывайте, — кивнул он санитарам за спиной и протянул руку к фельдшеру.

Тот вложил в нее планшетку с картой вызова, которую доктор не глядя подписал в привычном месте. Санитары тут же укатили каталку в палату и переложили пациента на кушетку.

За ними пришел Ползунов и начал осмотр.

Бровь рассечена, гематома — зашить. Ребро — пощупал, поморщился, слегка поддал силой — нарушение целостности. Скорее всего трещина. Костяшки сбиты — ерунда. Синяк под глазом только начинался, к утру расцветёт нормально.

Взял запястье, нащупал пульс — в норме.

Тут его взгляд зацепился за палец на котором было кольцо.

Поднёс поближе к свету. Золото. Гравировка. Цифра.

— Сто, — прочитал он.

Опустил руку обратно.

— Ну конечно, — буркнул он. — Опять эти идиоты бились до последнего.

Он уже открыл планшет, начал забивать данные. Все по стандарту. Ничего нового, но тут он дошел до магического обследования и тяжело вздохнул. Достал диагностический браслет из кармана халата, нацепил на запястье пациента и принялся ждать. Прибор загудел, поморгал.

Артефакт выдал цифры, символы и несколько секунд моргал ярким красным огоньком в виде крестика

Прыгунов посмотрел на них, потом на прибор, потом опять на цифры.

Снял браслет. Повертел, проверил на себе и снова надел обратно.

Прибор пикнул и выдал то же самое.

— Это что вообще такое, — произнёс врач, ни к кому особо не обращаясь.

Структура каналов — обычная. Объём — начальный, студенческий почти. Но что-то ещё было. Отдельно от всего. Прибор его видел, но не знал, куда отнести, и просто моргал, как растерянный. Моргал и Ползунов, но дело от этого дальше не двигалось.

Доктор постоял над койкой с браслетом в руках, потом вышел в коридор и вызвал контакт на телефоне с говорящим названием «Главный, мать его».

Трубку взяли после четвёртого гудка. Голос сонный, но без претензий — привык.

— Дубов слушает.

— Андрей Витальевич, Прыгунов. Поступление. Молодой, без сознания, травмы не критичные. Бровь рассечена, ребро сломанно. Но у него показатели силы…

— Что с ними?

— Не читаются нормально, — признался Прыгунов. — Вроде всё стандартно, начальный уровень. Но рядом ещё что-то есть. Прибор видит, классифицировать не может. Без стихии, без цвета. Просто висит и пищит. Выдает пиктограмму нарушения резерва. Я вам уже отправил результаты на коммуникатор.

Дубов помолчал немного.

— Как фамилия пациента?

Прыгунов глянул в планшет.

— Хрусталев. Иван. Восемнадцать лет.

— Родственники?

— Сейчас… — он пролистал карточку. — Есть пометка. Дед — Рубинштейн Фома Харитонович.

В трубке стало тихо. Не просто пауза, а такая тишина, когда человек на том конце резко перестал дышать.

— Повтори, — сказал Стеблев.

— Рубинштейн. Фома Харитонович.

Ещё секунда тишины.

— Семён Олегович, слушай меня. Ничего не трогай. Травмы стабилизируй, бровь зашей, ребро зафиксируй. К показателям силы — не прикасайся. Вообще. Я еду.

— Андрей Витальевич, половина второго ночи, я мог бы просто…

— Я уже еду, — и сбросил.

Прыгунов задумчиво глянул на телефон, потом на окно, за которым окончательно стемнело.

— Впрочем… Все как всегда, — произнес он и направился в палату, буркнув на ходу: — Неведома херня…

Пациент лежал как лежал. Дышал ровно. Мокрые волосы на лбу, кровь в уголке губы засохла, синяк под глазом набухает потихоньку. Обычный парень, которого хорошо отделали.