Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

Три дня в неделю я проводила уборку. По понедельникам – подвальный этаж, где располагались хаммам и бассейны. По средам – первый, хозяйственный этаж, где находились кухня, кладовые и каморка, в которой я нашла для себя топчан. И по пятницам – второй этаж, где жила сама Соло и куда в другое время мне подниматься не разрешалось. Честно говоря, ничего особенного там не было – просто жилые комнаты, обставленные с комфортом, но без какой‑то бьющей наповал роскоши – если не считать запредельного количества вещей. Одежду и обувь доставляли в дом тем же способом, что и продукты, они хранились в обширных кладовых. Кажется, заказ и примерка вещей от международного агрегатора Алибаба‑экспресс были основным занятием Соло. Хах, я‑то думала, что это моя сестра Рейка сама не своя по шмоткам – но у нее никогда не было и десятой доли такого гардероба. Соло обожала одежду, причем в основном домашние халаты – невероятно нежные и мягкие на ощупь. Их у нее было несколько сотен, и она постоянно заказывала новые. Постельное белье, духи, косметика – это все тоже поставлялось в каких‑то ненормальных объемах. Я начала догадываться, в чем кроется причина этой мании: должно быть, с телом этой женщины происходили какие‑то чудовищные вещи, и с тех пор она постоянно ищет способы поместить его в максимальный комфорт.

Стирать и раскладывать в кладовых первого этажа вещи, которые хозяйке надоели, было еще одной моей обязанностью – и на том их список исчерпывался. За едой для себя Соло спускалась сама, мне оставалось только убрать грязные тарелки в посудомойку. Она даже лично стирала те вещи, которые продолжала носить – не доверяла чужим рукам трогать то, что будет касаться ее кожи.

Все это очень мало походило на то, чего ожидаешь от рабства. Примерно те же обязанности мы с Рейкой выполняли, когда жили в доме отца. Правда, там это занимало меньше времени, потому что у нас были искин и роботы. Здесь тоже имелась бытовая техника – более скромная, чем у нас во владении, но, если сравнивать с нашей же земщиной, довольно продвинутая.

Первое время я напряженно ждала, что сейчас от меня потребуют чего‑то унизительного или извращенного. Переживала, пытаясь понять, на что я готова пойти ради великой цели, а что немедленно свернет мою миссию. Однако все эти опасения оказались напрасными. После первого дня, когда Соло показывала мне, как устроено ее хозяйство, мы едва перебросились десятком фраз. Этот дом с прозрачными изнутри и непроницаемыми снаружи окнами был, кажется, специально спроектирован для одиночества. Целыми днями Соло сидела у себя – если не за разбором покупок, то за просмотром старых фильмов, в основном галльских, никакого модного во всем мире авалонского кино. Она спускалась иногда в кухню за едой или в подвал – плавать и наслаждаться баней. Даже во двор не выходила – тем более что делать там было нечего. Так и получилось, что большую часть времени я была предоставлена сама себе.

Со временем мне стало казаться, что наше совместное проживание напоминает быт не рабыни и госпожи, а матери и дочери, отчужденных друг от друга, занятых каждая своими делами. Соло ударила меня только однажды – когда я прикоснулась к ней. Это произошло случайно: я разбирала продукты на кухне и не заметила, как вошла хозяйка. Неосторожно повернулась, задела ее плечом и тут же огребла пощечину. «Никто не смеет прикасаться ко мне», – отчеканила Соло, развернулась и ушла, забыв, зачем приходила. В этом было что‑то надломленное, и вместо гнева я почувствовала скорее жалость к ней.

Как агент, расследующий деятельность работорговцев, я обязана была искать способы сблизиться с Соло, разговорить, вытянуть любые сведения. Но она отрезала все возможности для контакта. Большую часть дней мы не виделись либо виделись мельком. Она даже не спросила мое имя – как, впрочем, и я не знала ее настоящего имени.

Целыми днями я ломала голову, как мне правильно поступить в этой ситуации с точки зрения выполнения миссии. Средство связи в доме было одно – тот самый планшет Соло, который разблокировался комбинацией отпечатка сетчатки и довольно сложного кода. Шансов залезть в него втайне от владелицы не было. Разумеется, в любой момент я могла сбросить ошейник и либо пленить хозяйку, либо попросту сбежать и найти средство связи где‑то еще. Но что бы это дало? Я так и не поняла главного: знает ли Соло, где находится база Мачоси? Возможно, она только организует трансфер товара между промежуточными пунктами – в таком случае, даже если удастся взять ее живой и тщательно расспросить, толку не будет. Если же координаты Мачоси ей известны, то надо действовать очень осмотрительно, потому что любая ошибка чревата страшными последствиями. Если организаторы работоргового бизнеса узнают, что Соло захвачена, они могут успеть ликвидировать Мачоси, что, скорее всего, будет означать смерть для всех рабов, которые там находятся. На такой риск я идти не могла.

С другой стороны, Соло тратила деньги безоглядно, и наверняка это означало, что она остается в бизнесе. Значит, в какой‑то момент она снова куда‑то отправится по делам картеля. Если она возьмет меня с собой, я наверняка узнаю что‑нибудь ценное. А шансы на это велики. Зачем еще выкупать из оптовой партии боевитую девицу с талантом к выживанию, если не для роли телохранителя? Ведь раб, связанный ошейником, будет защищать жизнь хозяина так же, как защищал бы свою – для него это, фактически, одно и то же.

А пока я была предоставлена сама себе. Требовалось найти какое‑то занятие, чтобы не сойти с ума от скуки. Впервые в жизни я могла выделять сколько угодно времени на тренировки – благо среди ненужного хлама завалялись несколько тренажеров и гантели. Однако нужна была еще и пища для ума. Копаться в шмотках мне быстро наскучило, тем более что Соло заказала одежду специально для меня, каким‑то женским чутьем угадав мой стиль. Она купила мне джинсовые шорты и клетчатые рубашки, похожие на те, какие я выбирала себе сама.

На мое счастье, Соло любила покупать вещи, в том числе книги, а вот читать не любила, поэтому библиотека хранилась на первом этаже. Литературы по нейроинженерии, то есть по моей специальности, к которой я все же однажды вернусь, тут не нашлось – но это и к лучшему, не стоило светить свою образованность. Вроде бы Соло не особенно интересовалась мной и моим кругозором, но, вдруг она внимательнее, чем кажется? Мало ли что у нее на уме. Потому я читала безобидные русские и галльские романы, которые были здесь в изобилии. Однако вскоре сопереживание богатому внутреннему миру их героев мне прискучило. Неужели так трудно определиться, чему себя посвятить? Занимайся улучшением жизни других – работы непочатый край. Что тут рассусоливать? Еще меньше мне были понятны любовные терзания героев – хочу ли я, люблю ли я? Я сама, честно говоря, охотно полюбила бы уже хоть какого‑нибудь мужчину, лишь бы он был чуть красивее обезьяны и чуть умнее уездного урядника. Мне двадцать лет, сколько можно хранить невинность? Но пока никаких мужчин на моем горизонте не маячило, так что эти планы относились к неопределенному будущему.

Наконец, я обнаружила то, что не только заинтересовало меня, но и могло оказаться полезным в новой африканской жизни. Это была подборка книг и журналов об арене Касабланки – обычно ее называли просто Арена. Здесь все сходили по ней с ума – примерно как в России все сами не свои по лапте, когда идет матч региональных команд, улицы городов просто вымирают. Хотя "Поморские вихри' все равно лучше всех, а что три сезона подряд не выходят даже в полуфинал – это просто временные неудачи. На Авалоне все фанатеют по этой дурацкой местной игре, как ее там… футбол. Этель успела мне все уши прожужжать своей женской футбольной командой. А в Африке ту же роль выполняет Арена. Честно говоря, раньше я мало знала об этом явлении. Поступление в школу гладиаторов я потребовала от Тургенева просто потому, что просить больше денег мне было уже неловко, а цену себе набить надо было. Он, кстати, не ответил пока ни да, ни нет – обещал подумать, целесообразно ли это и выделит ли Государство ресурсы на такой способ внедрения агента в высшее общество Магриба. Но на случай, если затея выгорит, надо попытаться понять, во что я ввязываюсь.