Шеф с системой. Крепость (СИ) - "Afael"

Мужики переваривали услышанное.

— Это законно? — спросил Ярослав. — Он может просто взять и обложить нас пошлинами?

— Может, — ответил Михаил Игнатьевич. — Мытные заставы — его право как главы Гильдии и города. Он может установить любой размер пошлины на любой товар. Раньше я его сдерживал, но теперь… теперь некому.

— А Ревизор? — спросил Угрюмый с надеждой. — Он же от Князя. Может приструнить купца?

— Ревизор не станет вмешиваться в торговые дела, — покачал головой Ломов. — Это городские вопросы, которые решает городская власть. Оболенский приехал следить за порядком, а не регулировать цены.

Вдруг Щука с силой ударил кулаком по дубовому столу. Кружки подпрыгнули.

— А теперь стоп, — хозяин порта вперил в меня немигающий взгляд. — Хватит крутить вола, Веверин. Я не слепой и Угрюмый не слепой.

Угрюмый молча кивнул, пододвигаясь ближе.

— Я видел, как напрягся воевода Соколов, когда он услышал, что мы под Великим Князем, — Щука ткнул узловатым пальцем в Ратибора. — Я видел твои глаза, Саня. Одно дело — бояться купеческой таможни и совсем другое — когда матёрые вояки и умные люди напрягаются от одного слова «столица». Кто ты такой, мать твою, что так напрягаешься?

Прятаться дальше было бессмысленно. Я выдержал взгляд Щуки.

— Беглый алхимик-уникум, — ответил я ему спокойно. — Великий Князь считает, что мои знания стоят очень дорого. Скорее всего, он прислал Ревизора Оболенского сюда не только порядок наводить. До него дошли слухи обо мне и он прислал свою ищейку разнюхивать.

Щука откинулся на спинку стула. Угрюмый уважительно присвистнул. Михаил Игнатьевич смотрел на меня расширенными глазами — старик наконец-то понял, кого именно он пригрел и пытался спрятать.

— И Оболенский знает, что ты здесь? — спросил Угрюмый, почесав шрам.

— Догадывается, — кивнул Ратибор. — Это вопрос времени.

Щука посмотрел на Угрюмого. Хозяин порта презрительно сплюнул на пол.

— В гробу я видал столичных. Ты платишь серебром, ты кормишь моих людей. Слободка — наша и мы просто так своё не отдаём.

— С гвардией в открытую мы не сдюжим, Саня, — добавил Угрюмый деловым тоном. — Но тянуть время, прятать концы в воду и путать им следы — это мы умеем.

— Оболенский не сунется сразу, — неожиданно твёрдо сказал Михаил Игнатьевич, приходя в себя. — Он законник до мозга костей. Сначала он разберётся какого типа Белая Слобода. Без этого знания он не поведёт гвардию на Белую землю, чтобы не спровоцировать бунт Севера. Время у нас есть.

Я коротко кивнул. Моя артель не дрогнула, а это было главным.

— Гвардия — это проблема завтрашнего дня, — сказал я, подходя к карте города, висящей на стене. — А таможня Белозёрова — проблема завтрашнего утра. Купчина хочет нас задушить. Значит, мы сломаем хребет этой сволочи.

Я хлопнул ладонью по карте.

— Он закроет нас мытными постами и не выпустит курьеров? Плевать. Мы заставим весь город прийти к нам.

Глава 4

Я стоял у окна и думал о том, как устроены города. Любые города, в любом мире. Люди приходят туда, где им хорошо. Где вкусно, весело, интересно. Где можно забыть о серых буднях и почувствовать себя живым.

Белозёров хочет задушить нас блокадой? Пусть попробует задушить праздник.

Я развернулся и шагнул к столу, где лежала карта города. Отодвинул кружки, смахнул крошки и ткнул пальцем в Слободку.

— Смотрите сюда, — сказал я, и что-то в моём голосе заставило всех подобраться. — Мы думаем как осаждённые. Сидим в крепости, считаем запасы, гадаем, как долго продержимся. А надо думать иначе.

Я взял карандаш и начал чертить прямо на карте. Заштриховал центр Слободки — большой квадрат вокруг трактира.

— Белозёров ставит заставы на границах. Хорошо. Пусть ставит. Мы не будем возить еду к людям. Мы сделаем так, что люди сами придут к нам за едой.

Щука нахмурился.

— Как это — сами придут?

— А вот так.

Я обвёл заштрихованный квадрат ещё раз.

— Мы превращаем Слободку в место, куда хочется прийти. Не просто район с трактиром, а целый квартал развлечений. Ярмарка, которая работает каждый вечер. Ночной рынок, где можно поесть, выпить, поглазеть на фокусников, купить безделушку, послушать музыку. Праздник, который никогда не заканчивается.

Ярослав подался вперёд, глаза его загорелись.

— Как в столице на Масленицу?

— Лучше. В сто раз лучше. Потому что у нас это будет каждый день.

Я начал рисовать линии, расходящиеся от трактира как лучи.

— Вот здесь — сердце, мой трактир. От него идут улицы. На каждой — свои ряды. Здесь еда, здесь ремесленники, здесь площадка для скоморохов и музыкантов. Человек заходит в Слободку — и пропадает на весь вечер. Идёт от ряда к ряду, от лотка к лотку, ест, пьёт, смеётся, тратит деньги. А когда выходит — уже ночь, карманы пустые, и на лице улыбка до ушей.

Угрюмый почесал затылок.

— Ярмарка — это понятно, но чем мы их удивим? Пирогами да щами? Этого добра в городе навалом.

Я усмехнулся. Вот оно, самое вкусное.

— Нет. Никаких пирогов и щей. Еда, которой в этом городе не видел никто. Еда, от которой у людей крышу снесёт.

Я взял чистый лист и начал рисовать, объясняя на ходу.

— Бургеры. Мясная котлета из рубленого мяса, прожаренная на открытом огне до корочки. Кладётся между двумя половинками мягкой булки, сверху — ломоть сыра, который плавится от жара, кольца лука, солёный огурец для хруста. Всё это стекает соком, когда откусываешь. Сытно, вкусно, можно есть на ходу, не пачкая руки.

Щука сглотнул. У него аж кадык дёрнулся.

— Дальше. Колбаса в тесте на палочке. Берёшь копчёную колбаску, насаживаешь на деревянную шпажку, обмакиваешь в жидкое тесто и опускаешь в кипящее масло. Через минуту — золотистая хрустящая корочка снаружи, сочная колбаса внутри. Работяга купил, откусил на ходу, пошёл дальше. Руки чистые, брюхо полное.

Ярослав уже не просто слушал — он смотрел на меня так, будто видел что-то невероятное.

— Мясо на шпажках. Маленькие кусочки, насаженные на деревянные палочки, обжаренные в медово-чесночной глазури до карамельной корочки. Сладкое, солёное, острое — всё одновременно. Люди будут брать по пять штук за раз и возвращаться за добавкой.

Я перевёл дыхание и продолжил.

— Большие сковороды на открытом огне. Прямо на глазах у толпы повар бросает в раскалённое масло лапшу, овощи, тонко нарезанное мясо. Всё шипит, дымится, пахнет так, что слюна течёт. Через две минуты — готово, накладывают в миску, человек ест тут же, стоя, обжигаясь и причмокивая.

Михаил Игнатьевич смотрел на меня с выражением человека, который видит что-то новое и не может понять, нравится ему это или пугает.

Я отложил карандаш и посмотрел на них.

— И это только еда. А ещё — жареные орехи в меду, в бумажных кульках. Горячий сбитень и вино с пряностями, которые льются рекой. Холодный эль для тех, кто хочет освежиться. Сладкие пончики в меду. Всё это — на каждом шагу, на каждом углу. Человек идёт по улице, а запахи тянут его то туда, то сюда. Он не может остановиться, не может уйти. Потому что за каждым поворотом — что-то новое.

Мужики смотрели на меня, и я видел в их глазах самый настоящий голод, который бывает, когда слышишь о еде, которую хочется попробовать прямо сейчас.

— А атмосфера? — подал голос Ярослав. Он уже был со мной, я это чувствовал. — Ярмарка должна выглядеть особенно.

— Фонари и флажки, — ответил я. — Десятки, сотни масляных фонарей на верёвках, натянутых поперёк улиц. Когда стемнеет — вся Слободка будет светиться. Издалека, из серого города, люди будут видеть это сияние и идти на него как мотыльки на огонь. На перекрёстках — железные бочки с углями, чтобы можно было погреть руки. Зима, холод, а у нас — тепло, свет, музыка, еда.

Я обвёл взглядом комнату.

— Город Белозёрова — это серость, скука, дорогие трактиры с пресной едой. А Слободка — это праздник. Куда пойдёт человек после работы всей семьёй? Туда, где дорого и скучно, или туда, где весело и вкусно?