Эй, дьяволица! - Де ла Фуэнте Хулия

– Помимо паралича, яд гипорагны способен спровоцировать галлюцинации? – спрашиваю я, не переставая листать страницы и сверяться с указателями.

Доме почесывает подбородок:

– Дай подумать.

Я останавливаюсь и внимательно на него смотрю.

– Насколько ты был пьян?

Я с досадой фыркаю и показываю ему жест «иди ты к соседке, которой у нас нет», и он смеется.

– Насколько мне известно, нет, – отвечает серьезно брат. – Почему спрашиваешь?

Потому, что она мне приснилась. И была моим Фрэнком.

Потому что, когда я проснулся, ее уже не было.

Потому что, возможно, это я успел убить паучиху до того, как начал действовать яд, и увидел все остальное во сне.

Потому что она взглянула на меня, и, могу поклясться, мне показалось, будто я нашел другую сторону своей монеты.

Но у этой девушки было ее лицо. Потому-то я и знаю, что это был всего лишь сон.

– Да так, забудь. – Я качаю головой.

Доме угукает в ответ, и это больше похоже на «Ты и сам в это не веришь, но я не буду докапываться, потому что не уверен, что хочу знать подробности».

Я в раздражении закрываю очередную энциклопедию. Половина этих книг написана на латыни. А другая половина – на гэльском. Наш отец настоящий задрот. Очень надоедливый задрот.

– Надо выпить.

Официантка украдкой поглядывает в мою сторону, пока я пью, облокотившись на барную стойку единственного паба в этом городе. А я открыто смотрю на нее в ответ, не скрывая интереса.

Она невысокого роста, фигуристая и с кудряшками, выкрашенными в рыжий. Девушка улыбается мне, поправляет волосы и постепенно подходит все ближе, касается меня случайно… хотя на самом деле, конечно же, нет.

Когда она наклоняется над барной стойкой, чтобы поставить на нее пустые бокалы, которые принесла на подносе, я встаю у нее за спиной и откидываю ее волосы назад, случайно дотрагиваясь до плеча… хотя на самом деле, конечно же, специально.

– Если собрать волосы, тебе не придется все время их трогать, – шепчу ей на ухо.

Она разворачивается, на лице ни капли смущения, упирается своей грудью в мою. Ну вы поняли, совершенно случайно.

– А может быть, мне так нравится.

– Трогать себя?

Я снова убираю волосы с ее шеи, едва дотрагиваясь, и понижаю голос, чтобы наклониться к ней поближе:

– Или когда это делают другие?

Она улыбается. В этом пабе с тусклым светом, узкими деревянными столами, танцполом, парой столов для бильярда и мишенью для дартса посетителей немного. Что неудивительно, с такой-то ужасной музыкой.

Я достаю телефон.

– Подключи меня к колонке, хоть поставлю что-то стоящее.

Она насмешливо смотрит на меня, пролезая под барной стойкой, чтобы заменить коллегу, который вышел покурить.

– И что же это будет?

– Самая лучшая латиноамериканская музыка, мамита. – Последнее слово я произношу на испанском, с моим неотразимым пуэрториканским акцентом.

Показываю ей татуировку с флагом Пуэрто-Рико на внутренней стороне бицепса и, пользуясь случаем, хвастаюсь мышцами.

Она смеется и оглядывает меня с ног до головы. Замечает мою бледную кожу и светлые глаза – шотландское наследство от отца.

Я уже так устал от фразы, которую она вот-вот произнесет, что предугадываю ее до того, как слова срываются с ее губ:

– Ты не похож на латиноамериканца.

Раньше за такой комментарий я мог и ударить, но со временем научился себя контролировать.

Отпиваю из бокала и подмигиваю ей:

– Это я просто еще не начал двигать бедрами.

Она вновь смеется высоким, игривым смехом, который обычно означает: «Ты самый забавный парень на всей планете, добро пожаловать ко мне в постель».

Она протягивает руку, чтобы я отдал ей свой телефон, и я снимаю блокировку. Она подключает его, и из динамика тут же раздается бачата. Идеально. Прекрасный вариант, чтобы немного разогреть обстановку.

Она возвращает мне телефон, и я вижу на экране номер, который я должен внести в свои контакты.

– Меня зовут Мариам, и тебе стоит приберечь для меня танец, – говорит она, подмигивая. – Но не сейчас, мне нужно на склад. Необходимо собрать последний заказ, пока мой босс не разорался.

Она закатывает глаза и исчезает за служебной дверью.

Я улыбаюсь, делая еще один глоток, размышляя, стоит ли мне пойти за ней или подождать, пока она вернется. И тут я слышу, как дверь паба открывается, и еще до того, как обернуться, начинаю догадываться. По напряжению, из-за которого у меня сжимается желудок, и по запаху черной вишни.

Наши взгляды тут же встречаются.

Входит прокурорша. Каблуки, забранные в пучок волосы и шикарное фетровое пальто. Под ним юбка-карандаш и полупрозрачная блуза, под которой виднеется черный кружевной лифчик. Ох, твою ж мать.

Она приветствует каких-то людей, которых я игнорирую, направляясь к ней. Она не отводит от меня взгляда – пусть даже в нем и читается пожелание мучительной смерти, – а значит, я имею полное право подойти. Хватаю ее за локоть, не дав присесть. Она вырывается и толкает меня в грудь, уводя подальше от своих друзей, а затем угрюмо на меня смотрит.

Я отвечаю ей своей лучшей улыбкой.

– Ты только зашла, а в пабе играет моя музыка. Я бы сказал, что теперь ты меня преследуешь.

Ее лицо ни на секунду не меняет выражения, я вновь улыбаюсь ей, раскинув руки:

– Потанцуй со мной.

В конце концов мы уже и так стоим в центре пустого танцпола. Я отдаюсь мелодии, пуская в ход несколько эффектных па для ее удовольствия.

Она скрещивает руки на груди и приподнимает бровь. На ее лице появляется удивление, которое будто говорит: «Да ты шутишь».

– Ну давай, в чем проблема? Не хочешь, чтобы я узнал, что твои деревянные бедра могут похвастать разве что пластикой как у палки от швабры? Ты вечно такая зажатая.

Она снисходительно мне улыбается:

– Я не такая, как ты.

– Неотразимо сексуальная? – предпринимаю попытку, не переставая качать бедрами. – Не стоит сравнивать себя с элитой, но ты тоже ничего, дорогуша.

– Нет, – продолжает она со всей серьезностью, как тогда в кабинете. – Я не из тех, кого можно взять «на слабо».

Я подхожу поближе, пританцовывая, чтобы шепнуть ей на ухо:

– И как же тебя заставить сделать то, чего я хочу?

– Вместо того чтобы раздавать команды, можно было начать с простого «пожалуйста».

Я смеюсь, и мой смех тихо вибрирует в груди. Наклоняюсь ближе, хитро поглядывая на нее. Она высокая, так что мне почти не приходится наклоняться, мой позвоночник этому очень рад.

– Так, значит, ты хочешь, чтобы я встал на колени? – Я едва касаюсь губами ее уха. – Это можно устроить.

– Отрезав тебе ноги?

Я смеюсь:

– С тобой про романтику можно забыть.

Ее плечи расслабляются, и я, воспользовавшись моментом, беру ее за руки и разворачиваю к себе спиной. Прижимаюсь к ней грудью и начинаю двигаться в ритме бачаты, которая уже подходит к концу. Ее тело все еще напряжено, но все же она позволяет мне вести ее.

Звучат первые ноты Fiel, ремикса Wisin, Jhay Cortez Anuel Aa; с гордостью могу отметить, что все эти музыканты – пуэрториканцы. Прижимая ее к своей груди, я спускаю ладони до ее бедер и пытаюсь направить движение. Мое лицо покоится на ее плече, и я вдыхаю запах черной вишни. Этот аромат сладкий, но с небольшой горчинкой, как и его обладательница, полностью обволакивает меня. Ее щека едва касается моей, и на секунду я закрываю глаза, потрясенный внезапной вспышкой желания.

Черт, надеюсь, она тоже завелась, потому что я уже на пределе. Не отрываясь грудью от ее спины, я отстраняюсь нижней частью своего тела: думается мне, что еще рановато тереться встающим членом о ее спину. Решит еще, что меня нужно немедленно кастрировать.

– Никто не танцует так, как ты. Это тело не мое, но я ему верен, – пою я ей своим хрипловатым голосом на ухо, надеясь, что от моего жаркого дыхания у нее побегут мурашки по шее. – Когда проголодаешься, мы можем утолить этот голод друг другом.