Вообще, он очень красивый мужчина. Резкие, словно резные черты лица. твердость взгляда и какая-то жутко притягательная холодность натуры. Все это создает поразительный контраст, от которого у меня подгибаются колени.
Он шепчет на ухо – у меня бегут мурашки.
Он говорит у губ – и я не знаю, чего больше хочу: чтобы поцеловал или куснуть, чтобы больше не приближался.
Когда его пальцы касаются моей шеи, кожа вспыхивает, словно обожженная, а потом по телу прокатывается волна странного удовольствия.
И это пугает меня до чертиков.
Его ладонь шершавая, словно он много работает руками, и этот факт почему-то откликается во мне удовольствием.
Пугающим удовольствием.
Он меня спас и украл.
Он поймал и сам же уронил.
Он зажал меня между собой и дверью, а сам допрашивает.
Его дыхание касается шеи, и живот странно сжимается. Никто раньше со мной так себя не вел.
Как часто я, смотря мелодраму, кричала героине, что она тупит. А сама?
Нет, я, конечно, попыталась бороться, но, когда Александр зажимает меня в ловушку рук, такой большой и напористый, я совершенно теряюсь.
Он больше и сильнее меня. Я и так ему двинула по ноге, а от удара в голову он увернулся.
Создается ощущение, что он может свернуть меня в рогалик, а я и вякнуть не успею. Более того, у меня складывается впечатление, что я своими действиями только раздразнила зверя.
Да, зверя, и никак иначе. Он словно весь превращается в охотничий инстинкт. А я совсем не хочу оказаться в позиции принуждения.
Поэтому, когда он начинает задавать вопросы, я цепляюсь за возможность немного охладить этот жар, идущий от его тела.
Я отвечаю даже тогда, когда он между вопросами нюхает меня, словно… словно зверь!
– Я получила за прошлый месяц шестьдесят шесть тысяч.
– В какой валюте? – Он опускает голову к моему плечу.
Он что там делает?
– В рублях, конечно.
Александр резко поднимает голову и смотрит мне в глаза.
– В рублях? Шестьдесят тысяч?
– Шестьдесят шесть, – поправляю я.
Уголок его губ дергается. Я не пойму, он психует или смеется? Какая это эмоция? По глазам не понять, они все еще горят синими солнцами.
– Ты меня за дурака держишь? Хочешь сказать, что пошла на это за такие копейки?
Этот вопрос словно выставляет меня в январский мороз.
– Нормальная зарплата. Средняя. У нас тут все так получают.
Второй уголок губ Александра ползет вверх, а глаза сужаются в опасные щелки.
– Зарплата? Все? Ты сейчас о чем?
– О своей работе поваром.
– А я спрашиваю про анкету. – Александр упирается двумя руками в дверь по обеим сторонам от меня и опускает голову.
Кожей чувствую – он теряет терпение, дышит глубоко и медленно.
Я слышу удары своего сердца.
Лицо Александра так близко, что я различаю каждый волосок, каждую темную ресницу. А когда он поднимает взгляд – голубые всполохи в глазах.
– Анкета? Я же уже все сказала. Я ее тут же удалила.
Неожиданно рука Александра оказывается на моей шее, и он целует меня. Страстно, глубоко, так, словно мы любовники, которые долго не видели друг друга.
Глава 13
Это не поцелуй – это захват, утверждение власти над моим телом и моей волей.
Его губы сминают мои с такой силой, что я чувствую на языке привкус крови – то ли он прикусывает мне губу, то ли я сама раню себя от неожиданности, то ли еще что. Его язык грубо вторгается в мой рот. Он не ласкает, а исследует, завоевывает, словно пытается найти спрятанный ответ на какой-то свой безумный вопрос.
Я замираю, парализованная шоком и той чисто животной силой, что исходит от него волнами. Весь мир сплющивается, сужается до размеров этого кабинета. До давящей жары его тела, впивающейся в меня даже сквозь одежду. До ошеломляющего, противоречивого вкуса – прохладной мяты и чего-то глубокого, дикого, первозданного, что является его частью. Таким вкусом может пахнуть ураган или удар молнии в сосну.
Сердце выскакивает из груди, бешено колотясь где-то в горле, пытаясь вырваться наружу.
Я перестаю дышать. Не могу сделать вдох, легкие отказываются слушаться.
Где-то в глубине сознания, словно из-под толстого слоя ваты, доносится отчаянный сигнал мозга: «Сопротивляйся! Оттолкни! Укуси!»
Но мое тело становится предателем. По спине, вопреки всему, бегут не мурашки страха, а волны странного, густого расслабления, будто меня окунают в теплую воду. А внизу живота, наоборот, закручивается тугой, горячий и постыдный вихрь. Это так неправильно, так унизительно – реагировать на насилие пробуждением.
«Он же незнакомец! Маньяк! Похититель!» – кричит внутри меня голос разума.
Я собираю всю свою волю в кулак – в буквальном смысле. Мои пальцы сжимаются, и я начинаю молотить ими по его груди, по непробиваемым мышцам плеч.
Это как биться о скалу. Я пытаюсь отвернуть голову, чтобы разорвать этот жгучий, одурманивающий контакт, но его ладонь, огромная и сильная, крепко держит мой затылок, не давая мне ни малейшего шанса на отступление.
Он отрывается так же внезапно, как и начал. Его дыхание тяжелое и хриплое, грудь вздымается. Но в его глазах нет и намека на страсть или упоение. Они пылают холодным яростным огнем. В них читается свирепое недоумение, злость и какая-то первобытная ярость. Он словно ставит жестокий эксперимент и получает результат, который не просто удивляет его, а взрывает изнутри.
– Черт, – выдыхает он хрипло, отступая на шаг и проводя рукой по лицу, смахивая несуществующую влагу.
Его голос звучит надтреснуто:
– Твою мать…
Я прислоняюсь затылком к прохладной деревянной двери, ловя ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Губы горят, распухают и пульсируют, будто обожженные.
– Вы… вы с ума сошли? – шепчу я, и мой голос дрожит ровно так же, как подкашиваются колени.
Он смотрит на меня, но не как на девушку, которую только что страстно целовал, а как на неразрешимую загадку. С тем же самым отвращением, с которым отворачивался в машине к открытой форточке.
Меня задевает, колет это. Я с силой провожу тыльной стороной ладони по губам, демонстративно стирая его след, его вкус. Пытаюсь стереть и память о предательской реакции собственного тела.
Вру, конечно. Но он-то не должен этого знать.
Внезапно он резко, почти срываясь с места, разворачивается. С низким звериным рычанием, исходящим из самой глубины груди, опрокидывает рукой огромный стеллаж с папками. Тот с грохотом рушится на пол, разбрасывая бумаги веером.
И вот он уже у массивного дубового стола, упирается в него руками, и из его горла вырывается еще один приглушенный, сдавленный рык – звук загнанного в угол яростного зверя.
В голове у меня звучит отборный, многоэтажный мат моего отца – тот, что он выдал, когда уронил молоток себе на ногу. Я никогда не думала, что повторю эти слова, но не нашла бы других, которые точнее отражали бы мое текущее состояние.
Я нащупываю позади себя ручку, надавливаю на нее всем весом и буквально вываливаюсь в коридор, тут же разворачиваюсь и напираю спиной на створку, словно могу удержать его силой в кабинете.
Наивная! Он вдвое больше и, несомненно, вдесятеро сильнее меня.
Но в обоих концах длинного коридора стоят его люди, а прямо напротив, прислонившись к стене, застывает Эмма с двумя безразмерными здоровяками.
Я останавливаю на них растерянный взгляд. Бежать? Куда?
Губы пылают, сердце колотится где-то в ушах, заглушая все другие звуки, а в памяти стоит тот жуткий, нечеловеческий рык.
Эмма и охранники смотрят на меня с нескрываемым жутковатым интересом. Я чувствую, как горит все лицо – наверное, я алее самого спелого помидора.
– Все хорошо? – спрашивает Эмма с наигранной доброжелательностью, будто мы просто случайно встретились у лифта.
Они прекрасно слышали грохот и рыки. По их напряженным позам и слишком отстраненным взглядам это прекрасно видно. Теперь они словно каждым мускулом настороже.
