Счастливого Рождества 1788 года в Париже не случилось.
Впрочем, бунта тоже не было. Скорее, наоборот, парижане оценили щуточку, сыгранную над аристократией. Если бы у бедняков принимали вклады, если бы разорились семьи из среднего класса, да, было бы и больно, и обидно, и повод был бы побунтовать.
А тут — что⁈
Аристократов ободрали?
Так и поделом им! Два раза и всем сразу! Чего их жалеть? Говорят, даже принц Орлеанский попался на удочку хитрых американцев, и теперь каялся королю и рыдал!
Оно и понятно, у него долгов столько, что нормальному человеку и не приснится, он и хотел что-то закрыть. А может, что вернее, получить деньги, да и потратить.
Король, вроде как, дал распоряжение его долги оплатить, но толку-то!
Впрочем, этой спичке еще предстояло полыхнуть. А пока Париж хохотал вовсю. Аристократы правда, не веселились, да и пес с ними!
Поделом!
* * *
Летиция зажгла свечу в окне.
Сочельник.
Они в чужой стране, они в пути, и кто знает, что принесет завтрашний день. Но сегодня канун Рождества, и дети веселятся, а она поставит эту свечу для тех, кто в пути.
И для себя тоже.
И для Карло, который ушел так рано.
И для Наполеоне.
И для той странной русской, которая сейчас где-то в Женеве… она хорошая. Это-то Летиция отлично поняла!
— Не надо грустить, синьора, — и когда Андрэ подобрался так близко. — Все будет хорошо.
— Правда?
Летиция знала, что будет. Она для этого в лепешку расшибется, и справится, но иногда даже самой сильной женщине надо это услышать.
Будет-будет.
Я же рядом! Чего ты приуныла?
И плечи расправляются! Конечно, будет! *
*- посмотрите, как жила эта дама после свержения Наполеона. Характер там — упасть и не встать! Прим. авт.
— Конечно. Мы скоро отправимся в Россию. Вам понравится моя страна, синьора. Там синие ели, там белые снега, там зеленые поля и луга, моя родина прекрасна. Вы никогда не катались на санках? С колокольчиками? Вам понравится! Я обязательно вас прокачу, по реке, зимой морозом их сковывает, и они становятся лучше всяких дорог!
Он говорил и говорил, описывал березы и трель соловья, ромашки и душистую кашку, пчел, которые деловито жужжат над травой и спелые яблоки, у которых такой запах — вдохнешь, как наешься! Летиция слушала — и когти на сердце разжимались. Становилось легче.
Не так все плохо, правда же?
Их ждет новая страна, и они обязательно найдут там свое место. А потом и сын приедет, и брат их навестит, и все будет хорошо.
— Спасибо, Андрэ!
Андрей Иванович кивнул.
Сейчас понять чужую боль и посочувствовать было легче и проще. Он вспомнил себя еще пять лет назад… ведь ничего не хотел! Пил и спал, спал и пил… разве что Наташа его из этой серой хмари вытаскивала, не девочка — солнышко. А сейчас его течение подхватило и мчит за собой, куда и лень делась? И к вину не тянет, да и зачем? Если каждый день несет с собой что-то новое, интересное, грех его вином глушить!
Варенька.
И Наташенька.
Как будет в России, обязательно зятю отпишет. Нет, не о том, что девочки сейчас в Париже. Просто — узнает, как он там, что делает…
Может, и наладится что у Вареньки?
Гордый он, Александр, да ведь не нами так заведено, прощать тех, кто кается. Надо так.
А то и тебя ж не простят!*
*- оговорка — именно тех, кто осознает, кается и больше так не будет. А не всех подряд. Прим. авт.
Обязательно напишет. Сестре он про то не сказал, а может, и зря. И Наташа бы может, отцу чего написала? Но… сначала не сообразил, не собирался ж в Россию, а потом все как-то рухнуло, завертелось!
Господи, помоги сегодня тем, кто в пути!
Мы ведь все — в пути. Всю жизнь. От рождения и до смерти!
Пожалуйста, помоги!
* * *
Александр Васильевич посмотрел на небо.
Звезд еще не было. Небо было холодным и темным. Согревали только письма, которые полководец носил в кармане мундира, внутри. Поближе к сердцу.
Хотя… если честно и перед собой и Богом…
Дурак он, да?
Наташенька ему пишет, дочка, радость его, Суворочка, единственное солнышко и звездочка! И сразу на душе становится теплее, и радостнее, и знает — он не один.
И мадемуазель Мари ему пишет. Рассказывает о Наташе, пересказывает последние петербургские новости и сплетни, но это…
Дурак он.
Потому что влюбиться бы, да и радоваться, а не получается. Не отпускает прошлое.
Варя, Варюта, Варинька, его самый удивительный цветок…
Единственная женщина, которую он пустил в свою жизнь и свое сердце, и которая так жестоко растоптала и то, и другое. Ей не нужно было ничего, только развлекаться.
Красивая кукла.
Пустая. Глупая кукла.
Равнодушная и жестокая.
Почему он сразу этого не понял? Или сам что-то не так сделал?
Нет ответа. И развода тоже нет.
А сердце болит, и тянет, и тоскует… и глупости иногда мерещатся, вот бы Варюта была другой…
Нет, такого не будет.
Достаточно ему!
От картечи раны меньше болят, нежели сердечные!
Вот закончится война с турком, вернется он в Петербург, и еще раз императрице в ноги упадет. Поди, не откажет государыня?
Развод и только развод! И спокойная тихая жизнь, с дочерью. А там и замуж ее выдать, и внуки пойдут, и вообще… найдет он еще свое скромное счастье. Тихое и спокойное.
Отчего ж так больно-то?
* * *
— Поздравляю вас чином капитана!
Наполеон вытянулся в струнку.
— благодарю, генерал!
— Не за что! Когда б все, как вы, врага били, давно б мы его в муку перемололи. Служите, капитан Бонапарт, а за матушкой-императрицей не задержится. Она верных и честных любит.
Наполеон поклонился — и невольно расплылся в улыбке. Правильно Барбара сказала, здесь жить можно.
Генерал эту улыбку заметил и не удержался.
— Вам нравится в России, капитан?
— Очень, — честно ответил Наполеон. — Мои лучшие друзья — русские.
— Даже так?
— Мой отец приезжал сюда и подружился с несколькими семьями. Мы им помогли, они нам, на том и мир держится. На руке, протянутой другу, — старательно повторил Наполеон за Барбарой.
И не прогадал.
Генерал улыбнулся.
— Замечательные слова. И хорошие друзья, капитан?
— Если бы не они, я бы остался во Франции. Но я тут. И счастлив, что могу служить своей новой родине. Я хочу, чтобы Россия стала моим домом!
— Как вы молоды, капитан! Как я вам завидую! И рад за вас. У вас замечательные друзья!
Наполеон кивнул.
Да, они именно такие.
— Я надеюсь, они скоро вернутся из поездки по Европе. И я смогу с ними увидеться. Они за меня будут очень рады.
— Если желаете, напишите им. Я распоряжусь, чтобы вашу почту отправили вместе с моей.
Генералу захотелось сделать приятное этому мальчишке. Такой юный, но отважный, и смелый… сколько их было — таких?
И сколько не вернулось с войны.
Пусть радуется, на следующий год им опять в бой.
— Благодарю вас, ваше высоко-прево-сходи-тель-ство.
Румянцев от души хохотнул.
— Да, сложный у нас язык. Ну учи, братец, да письмецо принести не забудь. Завтра с утра отправлю с нарочным!
— Еще раз благодарю!
Все верно.
Молодой человек отправился к себе в палатку и засел за письма.
Матушке. Синьору Андрэ!
Синьоре Барбаре! И конечно же, Натали! Мадемуазель ужасно обидится, если он ей не напишет ни строчки. А он еще надеется на партию в нарды. Или две.
Замечательная девочка растет! И у него регулярно выигрывает! Хотя когда ее отец такой талант, оно и неудивительно!
Письма он принес на следующий день, точнее, один большой конверт для князя Андрэ Прозоровски, а остальные вложил внутрь. Запечатал все. Но Румянцев даже не посмотрел — кому. Просто отдал вестовому.
И Наполеон снова поклонился в знак благодарности.
Это было предложено не из любопытства, как бывало во Франции. Просто генерал решил его вот так поощрить!
