Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

За эти пару недель я освоилась в монастыре так, словно провела тут половину жизни. Хотя никто не делал мне замечаний за внешний вид, рассекать по обители в драных джинсах и обтягивающих майках быстро стало неловко. Я выпросила у сестер приличествующую паломнице одежду: блузу и длинную юбку. Никогда не думала, что стану носить такое по доброй воле, но здесь это было весьма органично. Свои обычные шмотки я использовала только в мастерской.

Поначалу я опасалась, что придется посещать церковные службы, но, поскольку никто не пытался меня к этому принудить, я из любопытства стала заглядывать на них сама. Если честно, никаких духовных откровений на меня не снизошло. Однако было в этом что‑то успокаивающее, настраивающее на мирный лад. На богословские темы я ни с кем не беседовала, но, наблюдая ежедневный труд сестер, кажется, поняла, как они подходят к проблеме теодицеи. Они не мучились вопросом, почему всемогущий Бог допускает зло, а делали все зависящее от них, чтобы этого самого зла стало поменьше. Они становились руками Бога – так, словно у него нет других. И хотя работа их была тяжелой, а быт скудным, я смутно догадывалась, что ощущение смысла, то, что они, пусть понемногу, меняют жизнь этого бедного континента к лучшему, и было им наградой. Они называли это благодатью Божьей. Я видела вещи иначе, но в некотором роде их понимала.

Илья целыми днями занимался плотницкими работами и мелким ремонтом – в этих древних строениях задачи такого рода не переводились. А свободное время мы проводили вместе в гостевом доме, благо никто не пытался нам этого запретить. Не знаю, побеседовали монахини с Ильей или он понимал специфику монастырской жизни с самого начала, но инициировать телесное сближение ни разу не попытался. Несколько раз мы случайно прикасались друг к другу и тут же оба дико смущались. Конечно, мы могли бы сесть на мотоциклы и рвануть в пустыню на расстояние, достаточное, чтобы эмпатически чувствительные монахини не восприняли то, чем мы стали бы заниматься. Но трудно было отделаться от ощущения,что стоит нам так поступить – здесь, в монастыре, что‑то сразу пойдет не так, а нас не окажется рядом, чтобы прийти на помощь. Потому мы просто разговаривали часами напролет, до глубокой ночи. Илья кипятил воду на газовой горелке и заваривал свой потрясающий чай – я успела по‑настоящему к нему пристраститься.

В первый же вечер я задала вопрос, который меня беспокоил:

– Скажи, а во «Вратах моря» у учеников бывают какие‑то увольнительные?

– Конечно, это ведь школа, а не тюрьма.

– А разрешается ли… ну, встречаться с кем‑то вне школы?

– Зависит от ланисты, – ответил Илья. – Ланиста на весь год обучения станет для тебя царем и богом. Однако какого‑то сакрального запрета на связи на стороне для учеников нет. Когда‑то в Древнем Риме гладиаторов считали заживо принесенными в жертву Основам, хотя развратным патрицианкам это ничуть не мешало заманивать их к себе на ложе. А теперь Арена – предприятие сугубо коммерческое. Впрочем, на самом деле оно всегда было таковым. Кровь юных воинов кипит от гормонов, а их подготовка обходится недешево, потому глупо отчислять их из‑за бессмысленных запретов на то, что диктует им природа.

– Понятненько, – протянула я.

– Правда, живу я довольно скромно, – как будто невзначай добавил Илья. – Небольшие апартаменты в районе Анфа. Рядом пляж, торговые центры, аквапарки – все, что душе угодно. Двадцать первый этаж, вид на океан.

Я присвистнула. Хоть в Касабланке я до сих пор не бывала, но про Анфа слышала – это самый шикарный район города. Да, отставные гладиаторы определенно не бедствуют… И не похоже, что контракты Тайного приказа мой друг берет ради заработка.

– Надеюсь, ты скоро увидишь все это своими глазами. Правда, у меня тесно, всего три спальни, и обстановка такая… стандартная, две комнаты до сих пор без мебели. Конечно, купить дом в медине было бы правильнее, но с ним много мороки – и крышу сам чини, и с подачей воды вечно проблемы. Но, если ты захочешь…

Я решила соскочить с опасной темы:

– А если я поступлю во «Врата моря», кто станет моим ланистой?

– Хороший вопрос. Ланист всегда двое: один занимается цивильными, другой – магами. Моим ланистой был старый арагонец, дон Рамон Гарсия де ла Вега. Никогда не повышал голос, но умел отругать так, что тебе хотелось провалиться сквозь землю. Помню, как‑то я допустил ошибку в стойке, и он просто подошел, поправил меня и сказал: «Если ты будешь стоять, как базарная торговка, то и умрешь, как базарная торговка – скучно и без славы». Черт, я до сих помню каждое его слово… Дон Гарсиа давно уехал с родины, но так и не привык, что повсюду нелюди. Однажды я видел, как он закатил скандал в ресторане из‑за того, что за соседний столик посадили «грязных кхазадов». При этом в школе у него были ученики всех разумных рас – и он ни разу никого не выделил. Всех разносил на чем Твердь стоит, мало не казалось никому!

– Получается, я буду учиться у этого дона Гарсиа?

– Нет, его контракт со «Вратами моря» закончился, и он уехал из Касабланки. Старый черт не любил засиживаться на одном месте. Кто знает, где он теперь орет свое «¡Me cago en la leche!' Переводится примерно как "срал я на молоко, которым мама тебя вскормила'. А во "Врата моря» примут нового ланисту магов. Не думаю, что с этим возникнут проблемы. Эта должность – самое славное, что может случиться с телесником. Отбор, должно быть, уже идет – маги со всего мира собираются в Касабланке. Так что у тебя будет лучший тренер из возможных, я в этом уверен. Но вот кто это будет, не знаю. Могу только гарантировать, что в первые три месяца ты будешь ненавидеть его, как не ненавидела никого в жизни!

В те вечера мы разговаривали взахлеб – нам все друг о друге было интересно. Я рассказала и о том, что произошло со мной в рабстве, и о короткой, но не слишком‑то славной карьере сталкера в Стеклянном аду, и об Ахаде, и о том, что было до того – оо Пинеге, о разъездах с уручьим табором, о Рейке и о начале войны на Севере, которая завершилась Лешуконской свадьбой.

Илье говорить о прошлом было труднее – в нем зияла незатянувшаяся рана, оставленная так трагически закончившейся дружбой. Но постепенно мне удалось переключить его на воспоминания, не связанные с мушкетерами напрямую: детство, семья, дела, которыми он занимался на службе. Множество людей, которые благодаря его труду и таланту смогли стать сильнее, а кто‑то и вовсе вернул способность двигаться, потерянную из‑за травмы или болезни. Или то, что было уже здесь, в Африке: жизнь ученика во «Вратах моря», восхождение на Арене, путешествия через этот нищий, страшный и удивительный континент. Как и я, Илья оказался здесь вынужденно, но успел узнать и по‑своему полюбить эти места.

В моей жизни события развивались стремительно, и как следует проникнуться горечью изгнания я пока не успела. Наверное, в глубине души я уже тосковала по русским березкам, но пока яд ностальгии не просочился в сознание. А слушая Илью, я понимала, что со временем смогу врасти в места, куда меня занесла судьба, и, быть может, как и он, однажды намертво полюблю их.

Африка огромна и необъятна. Раскинувшийся на севере Магриб всегда воспринимался как часть цивилизованного мира. Сюда стекались неисчислимые богатства континента, отсюда каждый день отправлялись корабли во все порты Тверди. Королевская семья Магриба участвовала в европейских тусовках на высшем уровне. Арена Касабланки была местной экзотической достопримечательностью, однако трансляции боев шли по телевидению в любой точке мира. Здесь пустыню рассекали линии электропередач, в городах рядом с колоритными мединами возвышались современные небоскребы, а туристов заманивали на экскурсии в дикую пустыню вывески, сияющие неоном. Были, конечно, насквозь криминальные местечки вроде Шу‑Каима, однако такие есть и в Государстве Российском. В основном же полиция поддерживала порядок. Да, туристов иногда похищали и увозили в глубинную Африку, однако в самом Магрибе открытое владение рабами было немыслимо.