Ни днем, ни ночью (СИ) - Шубникова Лариса

— Что, не пригож? — Тихий и не подумал злобиться. — Раска, а чего ж не похвалиться, коли есть чем, — подмигнул шутейно.

— Болтун, как есть болтун. Ты и горбунью привечал, и ко мне ластишься. Видно, тебе всякая по нраву.

— Только слово скажи, ни на кого боле не взгляну. Веришь? — подкрался, бровями поиграл потешно.

— Верю, — усмехнулась. — С ночи и до утра на меня глядеть станешь, а иным днем другая подвернется.

— Обидные твои слова, ой, обидные, — улыбку не сдержал и прыснул коротким смешком. — Одежку вздень, идем, пора. Ждут нас.

Раска улыбку с лица смахнула, кивнула понятливо и пошла укладывать в суму пожитки. Хельги и глядеть не хотел, а все одно, прикипел взором к ладной молодухе. Встала на колена, так понева натянулась, рубаха облепила тонкую спину. Тихий головой помотал, будто стряхнул с себя морок, и стал глядеть на реку, а та, румяная по закату, журчала смешливо, будто потешалась над парнем.

— Идем нето, — Раска встала рядом.

Хельги окинула ее взглядом, разумев, как ладно села на нее одежка пестрядная, как поршни — чистые и новые — обняли небольшую ходу.

— Ой, кожух-то забыла, — она кинулась к кусту.

— Оставь. Рванину с собой тащить? Раска, в Новограде другой справим.

Она подумала малый миг, видно, унимала домовитость, но кивнула и пошла за Тихим, держась за его спиной.

До городища дошли быстро, а там уж шаг пришлось унять: многолюдно.

— Раска, ты голову опусти, глядят. Мне-то отрадно, красавицу веду, а вот узнают тебя, так кровь прольется. Посеку, — говорил без злости, хотел, чтоб правду знала.

— Посечет он, — ворчала. — Так не беги, за тобой не угнаться. За спиной спрячь.

— Сварливая. И так не так, и эдак не эдак. Чую, весело с тобой будет, — и опять Тихий правду молвил: не любил квёлых, им что ни скажи, молчат и глазами хлопают,

— Хельги, болтун ты, — Раска пристроилась за его спиной. — А куда ведешь-то? Гляди, прокляну, если продашь меня на варяжскую ладью.

— Зачем продавать? — Тихий смех давил. — Мне самому нужна. Иль продать? За тебя немало сторгую, Раска.

Сказал и получил тычок в спину крепким кулаком, сморщился и засмеялся:

— Уморила, — головой помотал. — Не туда бьешь, ясноглазая. Ты ножик тятькин сберегла? Так вот надо тихо достать и поглубже воткнуть в шею. Вот сюда, — указал, — тут кровищи сразу натечет. Разумела?

— Разумела, — прошипела Раска. — И ты помни, ножик при мне. И бегаю быстро, не догонишь. Такой вой подниму, пожалеешь, что родился.

— Молодец, — остановился и обернулся к злой. — Чем хочешь себя обороняй, хоть криком изойди, хоть зубами вцепись, хоть слезами облейся, но выживи. Дойдем до Новограда, я нож твой наточу, острее будет. Раска, одна беда, страха в тебе нет. Перед тобой вой мечный, а ты грозишься.

— Не пугай, и грозить не буду, — глаза ее потемнели, брови сошлись у тонкого переносья.

— Ты и девчонкой такой была, — Хельги улыбки не сдержал. — Ругалась, когда страшно.

— Откуда знаешь? Мы однова лишь и виделись, — удивилась, подалась к нему.

— О тебе все помню, каждый миг вот тут берегу, — руку к сердцу приложил. — Не поймешь ты, ворчливая, а я обсказать не смогу, слов таких еще не измыслили. Ты как свет далекий, на него я и шел, чаял, что не один во тьме.

Раска глаза распахнула, в них увидал Хельги все то, что помнил десяток зим: небо высокое и ветер вольный.

— Олежка, — прошептала ясноглазая, — да откуда ты такой? Почто прислонился ко мне? Ведь чужая я тебе, совсем чужая. Ты вот про долг говорил, а я уж и позабыла. Помню, как согрелась рядом с тобой. В клети-то завсегда знобко, так одну ночь выспалась, не тряслась от холода. Вот и все.

— А ты все десять зим меня грела, Раска, — Хельги стукнул кулаком по груди. — Вот тут сидела, да так и не оставила. Не сберегу тебя, сам сгину. Не веришь мне, то понимаю, и сам бы не верил. Но зарок я тебе кинул, его сдержу. Гляди веселей, пригожая, о дурном забудь. С тобой Хельги Тихий.

Говорил от сердца, а дождался ехидного Раскиного взгляда:

— Гляди, не тресни от хвастовства. Эк тебя разбирает-то, едва копытом не бьешь. Вон уж и кольца в косице звенят, хозяина славят, — хмыкнула. — Хельги, поверю тебе, деваться мне некуда. Из Извор надо убраться, вот и иду за тобой, как теля на веревице. Сколь раз говорить, нет на тебе долга. Почто зароки кидаешь? Ты дурной, никак?

— Да хоть как обо мне думай, только не бойся ничего, — Хельги и злобится не стал, разумея, что правая она. — Кулачишки-то сжала. Раска, глядеть больно, как жилка у тебя на шее бьется. Птаха пойманная, не инако. Ништо, согреешься, отмякнешь.

И поманил за собой, пошел ходко, более уж не оборачивался. Злобы не нянькал, обиду давил: никому слов таких не кидал, только ей, а она не поверила. Оно завсегда тяжко, когда от живого и сердечного отворачиваются.

— Хельги, — позвала, — да будет тебе. Разобиделся, гляньте на него. Да куда бежишь-то, бешеный? Не поспеваю за тобой.

— Суму давай, — остановился, — вижу, тяжелая.

— Сама я, — прижала к себе котомку кожаную, обняла обеими руками.

— Сама, так сама. Рухнешь, на себя пеняй, — теперь Хельги знал, что прячет чего-то. — Вон уж причал.

Через малое время оба уж стояли у сходен.

— Хельги, друг, думал без вас уйдем, — Ньял улыбнулся, а увидев Раску, склонил голову к плечу, будто задумался. — И где ты таких находишь, Тихий? Отчего мне так не везет?

— Ньял, принимай гостя, — Хельги взял вдовицу за руку и потянул за собой.

— Здрав будь, — Раска глаза распахнула на всю ширь, глядя на высоченного варяга, а более всего на его густую бороду, в какую вплел он немало серебряных колец.

— И тебе здоровья, красивая, — Ньял оглядел ее с ног до головы. — Хельги говорил о тебе. Ты смелая.

— Друг, чего ж встал? — Хельги положил руку на плечо северянина да сжал крепенько. — Веди. Место дай. Звяга где? Коней пристроили?

— Тихий! — кричал дядька. — Где шатался? Ждали тебя…

Звяга осекся, глядя на Раску, а через миг почесал в бороде и улыбнулся довольно.

— Эх ты… — и Рыжий подошел: смотрел на вдовицу, едва не облизывался. — Здрава будь.

— И тебе не хворать, — Раска встала за спиной Хельги и глядела не так, чтоб добро.

— Рыжий, уймись, — Хельги изогнул бровь грозно, упреждая шебутного парня.

— Как скажешь, — Рыжий взор погасил, отступил к борту и уж оттуда глядел на Раску, шевелил бровями, бахвалился и широкими плечами, и богатой воинской опояской.

— Весла! — Ньял взмахнул рукой, и крепкие варяги налегли, вывели на широкую воду.

Хельги сыскал место подальше от ражих воев, усадил ясноглазую и устроился рядом:

— Ничего не бойся, тут мои люди. Пойдем в ночи, течение само отнесет куда надобно. Озябнешь, шкуру дам. Снеди горячей спроворим. Раска, ты слышишь, нет ли?

Она и не слыхала его, глядела на берег, на широкий Изворский торг, какой оставила позади:

— Впервой на ладье, — вздохнула счастливо. — Хельги, красиво-то как. Вода качает, как дитя в люльке нянькает. Батюшки, а леса-то, леса какие! Столь сосен никогда не видала. Гляди, ровные, крепкие!

Тихий любовался уницей*, радовался ее счастью, едва ли не больше, чем она сама. Улыбка у Раски белозубая, глаза блескучие, да и лоб разгладился: уже не виделось на нем ни сердитости, ни боязни.

— Как ты жила, Раска? — и не хотел о плохом, да само с языка соскочило: знал, что несладко пришлось сиротке-приживалке.

— Как жила? — обернулась и прожгла взглядом. — Не голодала, не мерзла. Макошь Светлая сберегла от болезней, Род Могучий оборонил от лихих людей. Жила, как репка в землице сидела. Росла, а света белого не видала. Едва воли глотнула, а тут ты. Хельги, так и станешь за мной ходить? Указывать что делать, а чего — нет.

— Одной тебе тяжко придется, — насупился Тихий.

— С чего бы? Хельги, благо тебе, на ладью взял, увез от Извор, но дале я сама. Ты не думай, я тебе аукнусь. Осяду в Новограде, так отдам серебром за твои старания, — Раска двинулась ближе, прижалась плечом к его плечу.