Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

А дни тем временем тянулись медленно, похожие один на другой, как бусины на нитке.

Утро: Мэри, таз с водой, завтрак. Позднее утро: Лидия, газета, щебетание о пустяках. День: одиночество, чтение, мысли, которые ходили по кругу, как белка в колесе. Вечер: Мэри с ужином, тени на потолке, бессонница. Ночь: страх, темнота, звуки чужого дома: скрип половиц, шорохи, чьи-то шаги в коридоре.

Сегодняшнее утро началось, как обычно. Мэри с тазом воды. Запах лаванды. Каша, чай, тост. Привычный ритуал, привычные слова, привычная маска на лице.

Потом Лидия. Вихрь изумрудного шёлка (новое платье, я уже сбилась со счёта), облако удушающих духов, звонкий голос.

— Кэти, ты сегодня лучше выглядишь! Почти порозовела. Я так рада!

Она бросила газету на одеяло и опустилась на край кровати. Матрас качнулся, привычная вспышка боли в ноге, привычное усилие, чтобы не поморщиться.

— Мы с Колином вчера играли в вист с мистером и миссис Харпер. Ты их помнишь? Они живут в Эшфорд-холле, в трёх милях отсюда. Такие милые люди! Миссис Харпер расспрашивала о тебе, я сказала, что ты поправляешься, что доктор очень доволен. Она обещала заехать навестить, как только тебе станет лучше.

Я кивала, улыбалась, вставляла «как мило» и «как любезно» в нужных местах. Лидия не замечала, или не хотела замечать, что мои глаза уже скользнули к газете, что пальцы едва заметно подрагивали от желания развернуть её.

— А потом Колин показывал мистеру Харперу свою новую гончую, ту, что привезли из Йоркшира. Такая красавица! Рыжая, с белыми пятнами, длинные уши… Колин говорит, она будет лучшей в своре. Он так увлечённо рассказывал о породе, о родословной. Я, признаться, половины не поняла, но слушать его было одно удовольствие!

Она рассмеялась, прикрыв рот ладонью, кокетливый, отрепетированный жест. Я смеялась вместе с ней.

— Ну, не буду тебя утомлять. Отдыхай, читай свою газету. Там, кажется, пишут про какой-то бал у герцогини Девонширской, говорят, леди Каролина Лэм явилась в платье, которое было почти прозрачным! Представляешь? Какой скандал!

Она вспорхнула с кровати, поправила локон перед зеркалом, одарила меня ещё одной ослепительной улыбкой и выплыла из комнаты, оставив за собой шлейф аромата и лёгкое эхо смеха.

Я выждала, пока её шаги затихнут в коридоре. Потом развернула газету.

«Светская хроника: Бал у герцогини Девонширской собрал весь цвет лондонского общества. Среди гостей были замечены…»

Пробежала глазами: имена, титулы, описания нарядов. Неинтересно. Дальше.

«Парламентские известия: Палата лордов рассмотрела прошение лорда Стэнхоупа о внесении поправок в закон о бедных. Дебаты были жаркими, лорд Гренвилл выступил против, указывая на чрезмерные расходы для казны…»

Это ближе. Я читала внимательно, вдумываясь в каждое слово. Как работает Палата лордов. Как вносятся билли. Как проходят голосования.

«Судебная хроника: В Суде королевской скамьи завершилось слушание дела о клевете. Истец, мистер Джеймс Уитворт, требовал возмещения ущерба в размере пятисот фунтов от издателя памфлета, порочащего его репутацию. Присяжные вынесли вердикт в пользу истца, однако сумма компенсации была снижена до двухсот фунтов…»

Суды. Законы. Прецеденты. Я впитывала информацию, как губка впитывает воду. Каждая статья — ещё один кусочек головоломки, смысл которой я пока не понимала. Но чутьё подсказывало: понимание придёт. Нужно только продолжать собирать…

Ближе к полудню дверь открылась без стука.

Я подняла глаза от газеты и замерла. Тело отреагировало раньше, чем разум успел осознать: мышцы окаменели, дыхание сбилось, сердце дёрнулось и заколотилось быстрее.

Колин.

За три недели он ни разу не переступил порог моей комнаты. Записки — да, холодные и формальные, через Мэри. Но сам не приходил. И если пришёл сейчас — это не сулило ничего хорошего.

Он стоял на пороге, и свет из окна падал ему на лицо, высвечивая каждую черту. Потом шагнул в комнату, и я уловила запах: сандал, табак, дорогой одеколон. И под ним, едва уловимо другой аромат. Роза. Жасмин. «Роза Прованса».

Он пахнул Лидией.

— Катрин. — Его голос был мягким, почти нежным. Голос заботливого мужа. — Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, благодарю.

Я смотрела, как он приближается. Шаг, ещё шаг. Половицы не скрипели под его ногами, он двигался легко, бесшумно, как хищник. Остановился у края кровати, глядя на меня сверху вниз.

— Доктор Моррис говорит, что ты идёшь на поправку. Кость срастается хорошо.

— Да. Он очень доволен.

— Рад это слышать.

Пауза. Он смотрел на меня, и я не отводила взгляд. Маска на месте. Спокойствие. Покорность. Благодарность.

— Я принёс тебе кое-что.

Он достал из кармана сюртука небольшой флакон. Тёмное стекло, плотно притёртая пробка. Поставил на прикроватный столик, рядом с подсвечником, стаканом воды и молитвословом.

— Лауданум. Доктор Моррис упоминал, что ты плохо спишь. Боль мешает, бессонница… Это поможет.

Я смотрела на флакон. Маленький, безобидный с виду. Тёмное стекло не пропускало свет, нельзя было увидеть, сколько жидкости внутри. Какого она цвета. Какой консистенции.

— Как мило с твоей стороны, — сказала я, и слова царапали горло, как битое стекло.

— Десять капель на ночь. В стакан воды. — Колин чуть наклонил голову, и на его губах появилась тень улыбки. Тёплой, заботливой. Такой, от которой у меня мороз пробежал по спине. — Не больше. Лауданум — сильное средство. Мы же не хотим, чтобы ты приняла слишком много… по ошибке.

Последние слова он произнёс чуть медленнее. Чуть мягче. Глядя мне прямо в глаза.

— Конечно, — я заставила себя улыбнуться в ответ. — Я буду осторожна.

— Вот и умница.

Он постоял ещё мгновение, глядя на меня тем странным, оценивающим взглядом. Я чувствовала его присутствие, как чувствуют грозу: тяжёлое, давящее, заряженное чем-то тёмным и опасным.

Потом он кивнул, развернулся и направился к двери. Скрип петель. Щелчок замка. И я осталась одна.

Несколько минут я просто сидела, не двигаясь. Смотрела на дверь. На флакон на столике. На свои руки, которые, я только сейчас заметила, вцепились в одеяло так, что побелели костяшки.

Медленно, по одному, я разжала пальцы. Сделала глубокий вдох. Ещё один.

Потом взяла флакон. Стекло было прохладным, гладким. Тяжелее, чем казалось на вид. Я повертела его в руках, поднесла к свету из окна. Тёмное стекло не позволяло разглядеть содержимое, только смутный отблеск жидкости внутри.

Лауданум. Обезболивающее, снотворное, успокоительное. Лекарство, которое в этом времени давали от всего: от головной боли до чахотки, от бессонницы до истерики. Лекарство, которое убивало медленно, если принимать его долго, и быстро, если принять слишком много.

«Мы же не хотим, чтобы ты приняла слишком много… по ошибке».

Я открыла ящик прикроватного столика и положила флакон внутрь. В самый дальний угол, под носовые платки и нюхательные соли. Подальше от глаз. Подальше от соблазна.

Я не собиралась принимать эти капли. Ни сегодня. Ни завтра. Ни когда-либо. Буду плохо спать — переживу. По крайней мере, проснусь…

Руки всё ещё мелко дрожали. Я сцепила пальцы, пережидая, пока дрожь утихнет. Нужно было чем-то занять мысли. Чем угодно. Иначе я сойду с ума.

Газета уже прочитана. Вышивание — Мэри приносила пяльцы и нитки, но от одного взгляда на них меня мутило. Бессмысленное тыканье иглой в ткань, создание узоров, которые никому не нужны, — занятие для женщин, у которых нет ничего важнее в жизни. У меня было. У меня была собственная жизнь, которую нужно было спасти.

Взгляд упал на край столика. Молитвослов.

Небольшая книга в потёртом кожаном переплёте, с золотым тиснением на обложке. Углы стёрты от времени, корешок чуть надтреснут. Книга, которая лежала здесь с первого дня, которую я видела каждое утро и каждый вечер, но ни разу не открывала.

Воспоминание всплыло само: подарок от маменьки на шестнадцатилетие. «Молитва — утешение в скорби, дитя моё. Когда тебе будет тяжело, открой эту книгу, и Господь даст тебе силы». Катрин не была особенно набожной: ходила в церковь по воскресеньям, потому что так полагалось, читала молитвы перед сном, потому что так учили с детства. Но истинной веры, того горячего, всепоглощающего чувства, которое заставляет людей искать утешения в Боге, — этого в ней не было. Молитвослов лежал на столике больше для приличия, чем для пользы.