Хан Магаданский (СИ) - Костин Константин Александрович

— Для жирдяя он несколько тощеват, — пробормотал я, глядя, как высоченное чудище вышагивает мимо домов, что ни шаг, то сажень.

— Не жирдяй, а жердяй, Викентий Георгиевич. Нечисть такая, тощая как жердь, и высоченная… как жердь. Говорят, по ночам ходит, в окна заглядывает, что-то выискивает…

— Что? — зачем-то уточнил я.

— Никто не знает. Вроде бы, никто не видел, чтоб жердяй на кого-то нападал или что-то крал.

Или свидетелей этого попросту не оставалось, пришла мне в голову мрачная мысль. Может, у него способность к Мертвому Слову, типа как у моей Голос. Посмотрит на нас сейчас своим… вот тем, что вместо лица… — и останутся на улочке только три мертвых тела, пара стрельцов и один молодой боярин. На могиле которого напишут «У него были грандиозные планы, но не срослось».

Я нащупал на шее талисман, тот, что выхватил у Захарьина, который защищает от Мертвых Слов. Золотой, похожий на крест, только вместо верхней части — петелька-проушина. Вроде бы такие кресты египетскими называют, да еще каким-то заковыристым словом… анк-морпорк, вроде бы… Царевич еще пытался наложить на него руку, мол, он здесь главный и вообще, но в итоге порешили, что он, может, и главный, будущий царь все же — если повезет, но это я не стал озвучивать — но командир нашего боевого отряда все же я. И, значит, именно у меня он прикроет весь отряд. Надеюсь, Иван не затаил на меня.

Талисман как-то не успокаивал. Пистолет за пазухой успокаивал гораздо больше. Жаль, что пули в нем не серебряные, думаю, обычной пулей эту образину не убить.

— А как жердяя вообще убить можно?

— Молитвой, — прошептал мне все тот же знаток.

— Что, прям помрет?

— Да нет. Отгоняют его, в случае чего, молитвой. А как его прикончить — никто и не знает. Редкая она, эта нечисть, лет сто про нее никто не слышал.

«Да воскреснет Бог и да расточатся врази его…» — тихо зашептал я, глядя, как жердяй одним шагом перемахнул немаленький плетень и подошел к дому, в котором светилось крохотное оконце. Наклонился, переломившись пополам, как будто вынюхивая что-то, выпрямился, протянул руку-граблю, погрел ее над дымом, тихонько струящимся из трубы на крыше, развернулся и двинулся дальше, не обращая на нас никакого внимания.

— Пронесло, — выдохнул стрелец.

«Меня тоже», вспомнился мне старый анекдот.

3

Мой специалист по всякой нечисти, то бишь Дита, бывшая бесовка, ныне обретающаяся в человеческом теле, но не оставившая прежних бесовских повадок, то бишь вредности, проказливости и пронырливости — иначе как бы она оказалась в составе моей экспедиции? — услышав о жердяе, первым делом загорелась бежать и смотреть на него. Тоже мне, нашла жирафу в зоопарке… Узнав о том, что опоздала, не сильно-то и расстроилась, взамен выложив мне все, что знает о жердяях. Уложившись в несколько коротких фраз, потому как не знала практически ничего. Да, высокий, да, ходит, да убить его невозможно.

— Что он вообще вынюхивает? — устало спросил я, уже понимая, что встречу с жердяем можно записывать в этакие дорожные происшествия, не имеющие к моему делу никакого отношения, о которых можно когда-нибудь вспомнить при случае в качестве дорожной байки. Мол, а вот со мной один раз случай был… К тому же я подозревал, что и ответа на этот вопрос Дита тоже не знает.

Она знала.

Бесовка без всякого веселья посмотрела на меня и ответила:

— Детей.

Я даже вздрогнул от ее серьезного тона. И, на всякий случай, не стал уточнять, ЗАЧЕМ жердяю дети. Навряд ли для чего-то такого, что не приснится потом в кошмарном сне.

Краем глаза я заметил, что царевич, прислушивавшийся к нашему разговору, как-то нехорошо изменился в лице.

— Что? — спросил я, повернувшись к нему.

— Да просто я тут подумал… Да нет, ничего. Глупости…

Вечером, перед сном, я рассказал об этой встрече Аглашке. Она, подумав, заявила, что до сих пор числила жердяя по разряду сказочных персонажей, вроде русалок или говорящих волков. Но, так как я моим везением я уже успел наткнуться и на жердяя и на говорящих волков, то она, на всякий случай, предупреждает меня, что если я, с тем самым везением, наткнусь на русалок, то лучше бы мне не поддаваться на их соблазны. Иначе, если меня русалки не «защекочут» — назовем это так — то она сама меня утопит. Чтоб я навсегда остался с моими любимыми мокрыми, склизкими, пахнущими тиной девками. Пришлось убеждать, что моя самая любимая девушка — та, что вовсе не склизкая и тиной не пахнет.

4

Катился наш караван дальше, по дорогам святой Руси. И чем дальше катился, тем больше у меня появлялось ощущения, что катимся не только мы. Вся Русь куда-то не туда катится. Как в мультфильме «Король Лев». Где законного правителя сменил узурпатор — и тут же на саванны напали засуха, голод и неурожай. В Русском царстве ничего такого, слава богу, не было. Но стойкое ощущение какой-то неправильности все равно оставалось.

Хотя, может быть, я просто нагнетаю и все дело в том, что я городской житель и долгие странствия по сельской местности меня угнетают. Все-таки больше месяца уже бредем, лето до июля уж дошло… Или меня просто мандраж бьет от того, что мы все ближе и ближе к Москве? Совсем немного осталось, если сравнить с проделанным путем. А там спокойствие-то и закончится. Там самая жара начнется, такая, что стычка со стрельцами под Уфой мелким происшествием покажется, на одном уровне со встречей с жердяем.

Проехали мы Уфу, где избавились, наконец, еще от одного последствия стычки с «лимонными». Я про сотню лошадей. Стрельцы, сами понимаете, не пешком шли и не на автобусе ехали, у каждого по коню, да плюс у каждого запасной — вот и целый табун. И не бросишь же — сразу заинтересуются, что это за стадо коней без присмотра бродит, да откуда вдруг на Руси мустанги завелись. Пришлось тащить их с собой, типа, я такой великий хан, что на целой сотне в поход выезжаю. На одном коне сам, на другом сабля, на третьем — шапка… В общем, сплавили мы коней каким-то мутным башкирам, возможно, даже тем самым, что на мой караван в прошлый раз напали, да и вздохнули с облегчением. Кобыла с возу — хану легче.

Остались за кормой — за кормой последнего коня нашего обоза, так сказать — и Казань и Нижний Новгород, в каковые мы не заезжали, чтобы не создавать излишнего ажиотажа. Мы вообще в города старались не заходить, ночевали в трактирах или так, в чистом поле. Отчего я начал тихонько звереть, от однообразия, и вспомнил было о том, что сейчас начало июля и со дня на день народный праздник Иван Купала, который то ли шестого числа, то ли седьмого, с его прыжками через костер и поисками цветка папоротника. Цветок этот мне на рожон не нужон, но все ж таки какое-то разнообразие. Загорелся я… И тут же обломался. Забыл боярин Викентий о разнице между юлианским календарем, по которому Русь семьдесят второго века живет, и григорианским, по которому живет Россия века двадцать первого. Прошел уже давно Иван Купала, аж двадцать третьего июня был. Благо, что мои люди ничего подозрительного не увидели, решили, что их боярин просто в дороге в днях запутался. Да еще моя добрая женушка Аглашенька ночью уселась на меня сверху и начала пытать на тему, с чего это вдруг я про Купалу вспомнил, да не связано ли это с тем, что в эту ночь русалки особенно озоруют. Очень, знаете ли, беспокоит ее моя внезапно проснувшаяся страсть к русалкам. Не нужно ли, мол, ей уже начинать распускать волосы и лазать по деревьям, чтоб муж, так сказать, обратил на нее свое благосклонное внимание. В смысле — только на нее свое внимание и обращал! Кстати, волосы в зеленый цвет она тоже может покрасить, то Слово, с которым мучается боярыня Морозова, она запомнила… Опять пришлось ей объяснять, кого я люблю, и как именно.

Дурдом, в общем, а не поездка.

Распсиховавшись в конце концов, я запросил… в смысле, объявил, боярин я тут или хрен собачий… объявил, что следующий привал у нас будет в ближайшем населенном пункте, что населен чуть побольше, чем деревня в три дома на двух улицах. Сим пунктом оказался небольшой городок Гороховец, про который я даже и не слышал в свое время. Только про Череповец, но здесь овечьих черепов не было, а горох был. Да и вообще небольшим он был только по меркам перенаселенного двадцать первого века, а так — вполне приличный город, со старой крепостной стеной из дума, потемневшего от времени, а не от количества наложенных Слов, с крупным монастырем, видневшимися тут и там деревянными двух-трех этажными доминами здешних купцов, разбогатевших на кожевенном производстве, сырах, да речной торговле.