Ни днем, ни ночью (СИ) - Шубникова Лариса

Хельги кивнул Раске, перехватил суму свою и пошагал по улице. Шел, думки нёс тяжелые, да и вокруг не так, чтоб радостно: темень наползала вечерняя, укрывала сизым небо.

У подворья знакомого дружинника Местяты встал столбом, увидев, как из влазни* выходит жёнка его приземистая, вслед за ней — сам Местька с улыбкой от уха до уха на рябом лице:

— Белянка, погоди, постой, — ухватил жену за косу, потянул к себе и поцеловал.

Тихий сплюнул сердито и пошел к своей домине. Дорогой раздумывал, злобился на окаянную Раску, на Ньяла, и все с того, что сам был кругом виноват.

— Да кто меня за язык-то дергал, — корил себя Хельги, вспоминая разговор с другом-варягом по вчерашнему дню.

Ньял долго глядел на Хельги, видно, раздумывал об чем-то, а послед нахмурился и спросил:

— Раска твоя женщина?

— Тебе зачем? — Тихий уж знал, что услышит в ответ.

— Ты друг мне и я тебе друг. Не хочу, чтобы мы ссорились. Раска мне нравится, она слушает меня и не кричит в ответ, а с тобой ругается. Она сказала, что вольная. Хельги, спрошу еще раз — она твоя женщина?

Хельги не врал Ньялу, на том крепко держалось их братство. Не соврал и тогда:

— Зарок ей кинул, что стану беречь, как сестру.

Северянин задумался, а малое время спустя, ответил:

— Она тебя боится. Она и Яруна боится, и твоего рыжего человека. А мне улыбается только потому, что я смотрю на нее, как ребенок. Я уже устал притворяться и глупо моргать. Кто ее обидел? Почему она нападает?

— Если б знать, — тяжко вздохнул Хельги. — Ньял, тебе, как на духу скажу, дорога она мне. Вижу, и тебе. Ужель расплюемся?

— Не хочу так, — северянин помотал головой: звякнули переливчато серебряные кольца в бороде.

— Тогда пусть разумеет, кто ей дороже. Она сама сказала, что вольная, вот ей и мыслить, где вольнее и с кем. Ньял, друже, ты знаешь, что у меня дело есть. Только богам ведомо, останусь ли в яви, когда найду Буеслава Петеля. Не ко времени вся эта маята с Раской. Разум нужен ясный, а с ней…

— Я помогу тебе всем, чем смогу, Хельги Тихий. Встану рядом, прикрою тебя своим щитом и мечом. Но я не дам никаких обещаний о Раске.

— И ты мне брат, Ньял Лабрис. Мой щит — твой щит, мой меч — твой меч. А об Раске… — Хельги сжал кулаки, но не промолчал: — Об Раске зарока тебе не дам.

— Я завтра уведу своих людей, а вернусь нескоро. Ты рядом с ней будешь, а это нечестно, — варяг опалил взглядом Хельги. — Пока она на драккаре, я говорю с ней. Ступит на сушу — ты говори. Так будет правильно.

— Эва как! Может, велишь с драккара сойти? Самому до Новограда плыть, рыби потешать? — и Тихий вспыхнул.

— Я попрошу дать мне немного времени и не говорить пока Раске, как она дорога тебе, — северянин глядел прямо в глаза, но по-доброму, будто уговаривал.

— Ладно, — Хельги с досады сжал кулаки до хруста. — Но знай, глаз с тебя не спущу. Экий ты многомудрый, Ньял.

— Плохо быть очень мудрым, от этого много печали. Лучше быть мудрым немножко*, — северянин крепко обнял Тихого. — Ты хороший друг, Хельги. Я всегда верил тебе и не жалею.

— Ну ты еще слезу пусти, — Тихий стукнул друга по спине и отошел подальше.

С того мига Хельги утратил покой, глядя на уницу и северянина, а те, будто сговорившись, щебетали друг с другом, как пташки по весне. Ньял вился возле Раски, а та, окаянная, улыбалась ему, сидела рядом и слушала так, будто пели ей дивную песнь.

Злился Хельги: внутри огнем жгло, снаружи — холодком пробирало. Шел по темной улице, пинал сапогами пыль дорожную, постукивал суму кулаком, да так и добрался до своего подворья.

У ворот его встретил закуп* Буян — угрюмый, неразговорчивый мужик.

— Здрав будь, — поздоровался Тихий. — Как тут без меня?

— Справно, — отозвался тот.

Хельги поверил сразу: мужик, скупой на беседу, говорил завсегда: «Справно». А коли дела шли плохо: «Не справно». Вот и весь разговор.

— Ой! Радость-то какая! Живой! — От крыльца уж бежала Буянова женка Малуша, широко раскинув руки.

Улыбчивая, полнотелая, чуть поседевшая Малуша пеклась о Хельги не хуже родной мамки: от хворей лечила, обихаживала, вышивала рубахи к праздникам. Промеж того щебетунья была редкая, не чета мужу-молчуну. Тихий ее привечал, но одного простить не мог — варево ее не то, что есть, нюхать не хотел. А Буян послушно жевал да говорил: «Справно».

— Хоть ты мне рада, — Хельги улыбнулся челядинке.

— Как же не радоваться! А ты никак печалишься? Случилось чего? Ой, а матерь Улады померла. Жалко девку, ох, жалко. Второго дня корова у Мухоней отелилась. Хельги, а телок-то бокастенький, на лбу пятнышко беленькое. Рубаху тебе новую справила, узор пустила обережный, еще и Рарога вышила. Через седмицы две пойду на репище, потеплело же. Землица жирная, самое время сажать. Буянушка коня подковал, страда ж вскоре.

— Буян, — Тихий потряс головой: уж больно говорливая Малуша, — орало* крепкое?

— Справное.

— Да какое орало, — Малуша засуетилась. — Во влазню пойдешь, нет ли? Иль повечеряешь, а ужо потом?

— Во влазню, — Хельги долго не думал, вспомнив стряпню доброй женщины.

— Так я мигом воды натаскаю и чистого дам, — она убежала за угол хоромины, а Тихий остался с Буяном посреди широкого своего подворья.

Оглядел дом — большой, просторный — крыльцо богатое, да разумел: тоскливо. Сейчас ничего не радовало Хельги Тихого, только лишь печалило, и особо слова чудной Улады про то, что сам себе хуже сделал.

— Хельги, — позвал Буян тем и удивил Тихого до обомления: сколь жили бок о бок, закуп принимался за разговоры раза два и всегда о дурном.

— Говори, — Хельги нахмурился и уготовился к плохим вестям.

— Долг я отработал.

— Знаю, Буян. Уйдете?

Молчун лоб наморщил, не иначе слов искал. Через малое время, видно, нашел:

— Некуда.

— Подклет просторный, живите. Заработаешь, свой дом поставишь. Ты ж горшечником был, неужто не сыщешь себе дела? Страду выстой со мной, а там видно будет. Жита дам, голода не узнаете.

Буян оглядел Хельги с ног до головы, послед — обратно:

— Справно.

— Добро, — Хельги и не хотел, а засмеялся. — И чего встал?

Мужик посопел малое время, но не смолчал:

— Ма́лушка к тебе прикипела.

Вот тут Хельги замер, разумев, что Буян жену голубит: молчун молчуном, а ласковое слово для нее сыскал. С того Тихий снова опечалился: сам-то Раску ругал ругательски. Послед озлился: все смешалось в голове из-за окаянной уницы! И с Ньялом закусился, и про Петела забыл, а хуже всего то, что Раске его метания по боку. Чужак он для нее, как есть чужак.

— Буян, живите. Не прогоню, — молвил и пошел в дом.

Утром Тихий проснулся по высокому солнцу, умылся, стянул косу покрепче и вышел с подворья.

Малуша бежала следом, кричала:

— Хельги! Поутричать-то! Хоть взвару хлебни, пряника укуси!

— Недосуг, — отговорился, помня, как о прошлой зиме едва не сломал зуб об ее печево*. — Сходи к Уладе, у нее в дому вдовая теперь живет. Подмоги им надо.

— Схожу, схожу, — заторопилась добрая. — Не тревожься.

Потом заботы навалились: в дружинной избе обсказал полусотнику о словенских весях, не умолчал и о пожженной ладье. Получил наказ пройтись по Волхову, сыскать ворогов, какие схроном стояли в протоках, а иной раз и озоровали по малым весям.

Сходил к воям, какие ждали его у малой стогны, им кинул слов, указал — кому и куда идти, да какие дела делать. Позже, когда день сходил на нет, влез на торг, купил у бортника горшок с медом и, едва не бегом к Раскиному домку.

У крыльца встал, пригладил бороду и услыхал:

— Уладушка, голубушка, ты б плат накинула. Только из влазни, косы еще не обсохли. Захвораешь.

Хельги обомлел: такого ласкового голоса уницы еще не слыхал. Говорила, словно пела!

— Тепло, — отвечала ей Улада. — Посидишь со мной?

— Что ты? Боязно? Чего боишься? В обиду не дам! Ужо я им всем! Улада, да что ж у тебя руки-то не держат. Погоди, ложку заберу, измараешься. Тебе хлебца иль репки? Я впервой в своем дому хлеба пеку. Никогда еще не видала, чтоб печь в клети была. К очагу привыкла, теперь и этому выучусь. Улада, дом-то какой хороший. Тихий, покойный.