Две судьбы Хальвдана Черного - Дворецкая Елизавета Алексеевна

Потом она присела возле гостьи и потеребила ее:

– Хадда! Ты жива? Просыпайся! Йоль прошел, время снова пустилось в ход. Мне не терпится узнать, как ты здесь оказалась.

В ответ послышался полустон-полувздох. Сжавшаяся в ежа гостья с трудом развернулась и села. Она-то ничуть не похорошела за ночи безвременья: те же были грубые черты, широкий вздернутый нос, спутанные волосы. Кое-как она потерла кулаками глаза и, моргая, уставилась на хозяйку.

– Ой! – хрипло сказала она. – Ты кто?

– Не узнала? – Хозяйка захохотала. – К кому же ты шла?

– Я шла к Трюму Старому…

Хозяйка захохотала еще пуще – словно капли серебра рассыпались по избушке.

– Да зачем тебе к Трюму, у него и без тебя хватает… угощения! Ты ему на один зуб!

– Ты кто? – Хадда насупилась и приняла враждебный вид.

– Да я же Торгерд! Забыла? Мы виделись в Средней Ограде, в домике Исвильд-пророчицы.

– Неправда. Я помню Торгерд – она старуха. А ты моложе меня. Ты – ее внучка?

– Нет, дитя, я и есть Торгерд. – Хозяйка с ласковой снисходительностью тронула маленькой белой ручкой чумазую щеку Хадды, и обращение «дитя» вовсе не казалось насмешкой. – Ты видела меня в самом конце года, когда я была старухой. Йоль миновал, начался новый год, и теперь я вот такая. Месяц за месяцем я буду стариться и к следующему Йолю опять стану дряхлой. Так расскажи, зачем ты забралась так далеко на север? Дальше живет только Матушка Хюндла. Она меня и послала тебя отыскать и привести. Иначе не знаю, нашлась бы ты до того, как растают все снега Йотунхейма!

– Мне надо к Трюму Старому! – повторила Хадда. – Можешь указать, где он живет?

Торгерд осмотрела ее, будто подыскивая ответ, потом кивнула:

– Пойдем!

Ей пришлось протянуть руку и помочь Хадде подняться. Коренастая Хадда по виду весила вдвое больше, однако Торгерд подняла ее на ноги так легко, будто она не весила вовсе ничего.

Первой подойдя к двери, Торгерд распахнула ее.

Какое-то время они молча смотрели. Метель улеглась, сумеречный воздух был неподвижен и прозрачен. В темно-синем хрустальном небе ходили голубые, лиловые, зеленые полотна живого света; дрожали, колебались, перетекали одно в другое, играли оттенками, меняли цвета. Отблески их падали на безоглядные просторы засыпанных снегом гор северного Йотунхейма – крутые, скалистые, безжизненные, те упирались вершинами в само небесное сияние. И, сколько хватало глаз, ни одного следа. Ни одна снежинка не была сдвинута с места, чтобы нарушить безупречную гладкость снежного покрывала.

– Трюм живет вон там! – Наконец Торгерд прервала молчание и показала на одну из дальних гор.

Хадда осторожно приблизилась, встала рядом с ней в проеме двери и вгляделась. На первый взгляд гора отличалась от обычных только размерами: на голову выше прочих, она явно господствовала над ними. Вглядываясь, Хадда увидела и другое: над той горой играли более яркие вспышки небесного света.

– Вон его чертог – Трюмхейм, – сказала позади нее Торгерд. – Там вечно идет веселье, а сейчас особенно бурное – ведь Йоль. Ты прошла мимо него – не заметила в метели. А потом у тебя кончились силы, и если бы не Матушка Хюндла…

– Мне нужно туда. – Хадда почти перебила ее.

– Ты не знаешь, чего хочешь.

– Еще как знаю!

– Ты слишком мала, дитя. – Торгерд окинула ее измерительно-сочувствующим взглядом. – Перед Трюмом, его домочадцами и гостями ты не больше мышонка. Они затопчут тебя и даже не пожалеют, потому что не заметят.

– Но мне нужно туда! – Хадда нахмурилась. – Мне нужно повидаться с Трюмом.

– Что у тебя за нужда?

– Ты знаешь, если ты была тогда в избе у Исвильд! Этот жабий выкидыш, Хальвдан из Агдира, насадил моего отца на копье! Снял с него шкуру, отрубил ему голову, разделал тушу и отвез к себе домой, чтобы поджарить и подать на стол! И вы думаете, я ему это прощу? Я отомщу! Я имею право на месть! А Трюм должен мне помочь, он ведь конунг в Йотунхейме.

– Какой помощи ты от него ждешь?

– Мне нужно больше сил. Этот жабий родич происходит от старого Торри и от Фрейра с Герд, через их сына Фьёльнира. На него не действуют наши чары – потому он и смог одолеть отца. – Хадда насупилась. – А теперь он отнял силы и удачу моего отца, к нему еще труднее стало подступиться. Мне нужно больше сил. Только Трюм может мне дать, сколько нужно. Сделать меня умной, ловкой, сильной и могущественной. Как ты. Проведи меня к нему. Он – конунг, он должен заботиться о сиротах и стоять за честь нашего народа! А у меня других защитников нет.

Торгерд оглядела ее еще раз, потом кивнула:

– Ну, как знаешь.

Она повернулась и вынула из-за двери две пары широких лыж.

Вскоре две лыжных колеи пролегли через склоны и долины. Впереди сноровисто мчалась тонкая фигурка в широком, туго подпоясанном синем платье и в красной шапочке, и желтовато-белые косы вились по ветру за ее спиной. Вторая старалась не отстать, но до той ловкости ей было далеко – она напоминала колючего ежа, вставшего на лыжи. Беловато-голубое сияние неба над их головами постепенно переходило в изумрудно-зеленый. В какой-то миг Хадде показалось, что вдоль их пути бегут какие-то звери – не то псы, не то волки, со шкурами снежной белизны. Но стоило повернуться голову – она не увидела никого.

Приближаясь, гора Трюмхейма делалась все больше и больше. Сперва она заслонила долину, а потом и небо. Теперь сияние грело лыжницам только спины, а впереди была мгла. Однако Торгерд так же уверенно прокладывала путь, и Хадда следовала за ней. Усиливался шум. Хадда уже разбирала громкий рев множества глоток; стоило представить ширину этих глоток, и пробирал холодок. Звенели струны, производя такие колебания воздуха, что Хадда с трудом удерживалась на ногах. Но упрямо шла вперед: мелькающая впереди синяя с красными полосками на плечах фигурка Торгерд тянула ее за собой, за ее летящие светлые косы хотелось ухватиться, и Хадда изо всех сил налегала на шест, которым отталкивалась от снега.

А потом на нее пролился, обрушился лавиной исполинский пир в чертоге конунга Йотунхейма – свет всех мыслимых оттенков, громоподобные голоса, грозовые раскаты хохота, ледяной звон посуды, пряные запахи мяса и пива. Оглушенная всем этим, Хадда не успела остановиться и наткнулась на Торгерд – та снимала лыжи. Дверной проем перед ними уходил ввысь и вширь так далеко, что краев было не видно. Знаками Торгерд показала, чтобы Хадда отвязала лыжи. Потом крепко взяла ее за руку холодной сильной рукой и потащила за собой.

Простой смертный человек не смог бы здесь ни дышать, ни двигаться. Даже у Хадды закладывало уши от грохота, в котором она с трудом различала отдельные голоса – хохочущие, кричащие, поющие. Конунг Йотунхейма любил повеселиться, и пир у него в чертоге не прекращался никогда. Хадда знала об этом, но думала, что сумеет упросить его уделить ей немного внимания. Теперь же она понимал, что до него ей просто не докричаться – уж слишком она мала по сравнению с прочими его гостями. Все йотуны – оборотни, и Хадда умела менять облик с человеческого на звериный и обратно, но менять свои размеры она не могла и теперь не понимала, живые существа ее окружают или живые горы. То и дело рядом что-то двигалось – настолько огромное, что она не могла охватить это взглядом, даже подняв голову. От неожиданности и испуга Хадда шарахалась из стороны в сторону, и если бы не Торгерд, не выпускавшая ее руки, уже попала бы кому-нибудь под ноги или даже в рот. Именно так: Хадде казалось, что она проходит по краю круглого ковра шириной шагов в десять, как вдруг этот ковер вознесся вверх, прямо к пещере чьего-то распахнутого рта, в частокол острых зубов – это оказалась лепешка. Торгерд вовремя сдернула ее, иначе хозяин засунул бы в пасть лепешку вместе с Хаддой, разжевал бы и проглотил, отметив, самое большее, что к угощению прилипла не то мошка, не то мышка.

А Хадда и не заметила, что они идут уже не по полу, а по длинному столу. Здесь их не могли затоптать, но опасность не уменьшилась: по столу грохотали кулаки величиной с пригорок, вонзались ножи с лезвиями длиннее, чем сама Хадда. Теперь приходилось уворачиваться от брошенных костей – каждая могла пришибить существо вроде Хадды насмерть. Она слышала, как высоко над ее головой клацают зубы, чавкают огромные пасти. Кто-то икнул, и ее затылок обожгло ледяное дыхание с запахом пива. Хадда уже и не помнила, зачем сюда пришла, и старалась лишь не отстать от Торгерд.