Прокаженная. Брак из жалости (СИ) - Абрамова Маргарита

— Есть какое-нибудь любимое?

— Ариана, — тихо проговорила малышка.

— Красивое.

— Так звали мою маму, — добавила Виктория.

Кожа покрылась мурашками, я закусила скулу до боли, позволяя ребенку самому принять решение, не спугнуть этот момент.

— Но оно не подходит…

— Почему? — удивилась я.

Она пожала плечами.

— Мама была другая.

— Может, тогда назовешь ее Лукерьей, как героиню твоей любимой книги? — предложила вариант, отчаянно пытаясь вернуть разговор в безопасное русло.

Виктория впервые улыбнулась. Не насмешливо и не криво, а по-настоящему, по-детски.

— Хорошо, — легко согласилась она, — Почитаете мне? — неожиданно попросила меня. Я не ожидала такого радушия и стремительного сближения. Я была бы уже крайне довольна, что подарок принят и пришелся по вкусу, и поспешила бы ретироваться.

— Конечно, — не смогла ей отказать. Взяла с прикроватного столика потрепанный томик, укладывая его удобно на коленях.

— Забирайтесь сюда, — она решительно откинула край тяжелого одеяла, приглашая к себе.

Я непроизвольно покосилась на дверь, сердце екнуло от тревоги. Меня охватило странное ощущение, словно я делаю что-то совершенно запрещенное, за что непременно последует суровая кара. Быть пойманной здесь, в постели у дочери, после всех строгих предупреждений Фредерика…

— Я лучше так, — робко отказалась я.

Виктория надула губы, прищуриваясь, ее брови недовольно поползли к переносице.

— Просто неудобно перебираться из коляски, — сослалась я на свою немощь.

— К себе же в постель вы как-то забираетесь, — парировала девочка, — Просто ко мне не хочешь.

У малышки и впрямь было очень переменчивое настроение, и я понимала, что нельзя постоянно идти у нее на поводу, потакая капризам. Но в тот момент я мысленно махнула на это рукой. Пусть воспитанием занимаются гувернантки и суровый отец. Особенно сегодня. Сегодня мне отчаянно хотелось скрасить ее одиночество и свое собственное чувство ненужности, согреться этим наивным детским доверием.

Собрав волю в кулак, я осторожно перебралась к ней на кровать, устроившись рядом, стараясь занять как можно меньше места.

— С самого начала? — спросила я, уже открывая книгу на первой главе.

— Да, — кивнула Виктория. Она устроилась поудобнее, закутавшись в свое одеяло с головой, словно в кокон, и подложив дополнительную подушку под голову, чтобы иметь возможность заглядывать в книгу. Я же сидела, неловко опираясь спиной на резное деревянное изголовье. Поза была неудобной, спина быстро затекла, но это было терпимо. Словно мы с ней стали сообщниками в этом маленьком ночном таинстве.

— Скажите, когда будет про бабочек, если я упущу, — попросила она.

— Хорошо, — прошептала в ответ и начала читать.

Мой голос, тихий и монотонный, плыл в полумраке комнаты, окутывая нас обеих.

Не заметила, как и сама уснула под приключения Лукерьи. Убаюканная теплом и тишиной, я сама не заметила, как мои веки отяжелели, а слова в книге поплыли перед глазами. Я провалилась в сон, все также сидя у нее в изголовье.

А проснулась от легкого дуновения ветерка, будто кто-то прошел рядом, нарушив уютную атмосферу. Я вздрогнула, потому что это так и было.

Над нами, заслонив свет ночника, склонилась высокая, знакомая и оттого еще более пугающая фигура. Это был Фредерик. Он молча, с какой-то суровой нежностью, поправлял сбившееся одеяло на плече дочери. Его пальцы, обычно такие резкие и точные в движениях, сейчас двигались с непривычной осторожностью. Он заметил мое пробуждение — его взгляд, темный и нечитаемый, скользнул по моему лицу.

— Не бойтесь, это я, — проговорил он еле слышно, его голос был низким и хриплым от ночной тишины или чего-то еще, — Сейчас помогу вам перебраться в вашу комнату.

Я осторожно закрыла книгу, стараясь не делать лишних движений, чтобы не разбудить девочку. Спина ныла и затекла, но я молча терпела, чувствуя себя пойманной преступницей.

И тут мой взгляд соскользнул вниз, и ледяная волна стыда накрыла меня с головой. Мой халат во сне распахнулся, а бретелька ночкой сорочки сползла вниз, обнажив плечо и плавный изгиб груди. Я поспешно, почти судорожно, запахнула его, чувствуя, как щеки пылают огнем. Мало того что я нарушила его прямой запрет, забравшись в кровать к его дочери, так еще и в таком неподобающем виде…

Мужчина подхватил меня на руки, прижимая к себе. От него пахло опять знакомым горьковатым ароматом сигар и точно чем-то алкогольным. Как я и предполагала, в своем кабинете он занимался не делами.

— Лучше отнесу вас сразу в комнату, чтобы не шуметь, — тихо бросил он мне в волосы, уже вынося меня из комнаты дочери.

Я молчала, не зная, что можно сказать в свое оправдание. Чувствовала, что он недоволен, даже без слов. Его тело было напряжено, а челюсть сжата. Прижалась к его груди, стараясь стать меньше, незаметнее, ужасно смущаясь этой близости и обстоятельств, ее вызвавших.

Фредерик опустил меня на холодную простыню в моей комнате, и я поспешила укрыться, словно оно это могло спасти меня от его взгляда и последующего разговора.

— Я не люблю повторяться, — все же произнес он, и его голос прозвучал ледяной сталью в тишине комнаты, намекая, что уже оглашал свои правила, а я их грубо нарушила.

— Я понимаю…

— Нет, не понимаете.

Он покинул комнату, оставив меня одну с грузом вины и неприятных размышлений. Я проворочалась почти всю ночь без сна, размышляя о его словах и о своем поведении.

ГЛАВА 15

АЛЕКСАНДРА

На завтраке Фредерика не было. Оно и к лучшему. Мне нужно было время, чтобы прийти в себя после вчерашнего вечера. Слишком уж вышел насыщенным день. Сначала брачный договор, после поездка на склад, неудачный разговор про ателье и на «ужин» — беседа с Викторией и недовольство ее отца по этому поводу.

Я понимала его опасения, разумеется. Он беспокоился, что уже однажды травмированная потерей дочь привыкнет ко мне, привяжется, а потом наш брак-фикция рассыплется, и я уйду, оставив ее с новой болью. Логика в этом была, железная и безжалостная. Но разве это означало, что мы обязаны превратиться в абсолютных чужаков?

Мы же не по-настоящему разведемся с ненавистью и взаимными обидами, чтобы навсегда вычеркнуть друг друга из жизни. Я искренне верила, что смогу остаться для девочки старшей подругой, тем, кому она может доверять. На роль матери я и не претендовала, прекрасно осознавая, что это святое место в ее сердце навсегда занято другой женщиной.

Пока Фредерика не было рядом, все казалось таким простым и очевидным. Я мысленно выстраивала четкие, неопровержимые аргументы, которые наверняка должны были бы его убедить. Стоило лишь еще раз спокойно все обсудить и предложить свой вариант.

Но я с горькой иронией ловила себя на мысли, что едва он появится на пороге, как весь мой праведный пыл испарится. Если он посмотрит на меня тем же суровым, разочарованным взглядом, что и вчера, мой язык намертво прилипнет к небу, и я не смогу вымолвить ни слова. Этот мужчина подавлял своей энергетикой, аурой непререкаемого авторитета, возрастом, опытом и властью. Вчера я ощущала себя провинившимся ребенком, пойманным за руку старшим наставником. Но пора было взрослеть.

Я теперь не просто Александра, я — миссис Демси, хозяйка этого дома, по крайней мере, номинально. Нужно было учиться отстаивать свою позицию, пытаться донести свои мысли, а не забиваться в угол.

Представление прислуге, о котором вчера говорила Марта, не состоялось, но отношение ко мне изменилось.

Даже старый управляющий Барт, обычно непроницаемый и соблюдающий дистанцию, теперь обращался ко мне с подчеркнутым, почти церемонным уважением: «Да, миссис Демси», «Как пожелаете, миссис Демси». Значит, Фредерик все же отдал им соответствующие распоряжения, официально введя меня в роль хозяйки. Эта мысль согревала и одновременно пугала — теперь от меня ждали соответствия.

С самого утра, еще до завтрака, воспользовавшись приливом решимости, я написала короткое, деловое письмо мачехе. Попросила ее разыскать и прислать мой сундучок с инструментами. Заодно сообщила ей о жаловании, хотя уверена, что поверенный уже известил ее об этом новом положении вещей.