Вот, кстати, магия у Колобковой была — теплый пушистый золотой клубочек в средоточии. Непонятно, что женщина умеет, но даже магия у нее выглядела уютной и пушистой.
Глава 17
После того, как Мария Ивановна вышла, в кабинет шмыгнула горничная с подносом. Чайник, чашки, сухарики, варенье — два собеседования так Сашу утомили, что она с радостью налила себе чашку чаю, велела Фекле принести еще несколько чашек и пригласить кухарку.
Эта женщина вошла в кабинет тихо, что было странно при ее объемах. Юбки, платки, кофты — целая куча разномастной одежды, накрученной вокруг тела, превращала ее почти в стог сена.
Села она тоже аккуратно и бесшумно. Вздохнула и призналась:
— Нету у меня рекомендаций. Жила у чиновника Пал Палыча Кржижановского. Долго жила, с девчонок. Он постарел, болеть начал, все собирался мне бумагу написать, да все забывал. А когда помер, квартира-то казенная, сын приехал, узнал, что я вольная, а не крепостная, вещички в бричку погрузил и уехал. А я осталась. Не нужна никому без бумаг.
Саша сделала себе пометку узнать, существует ли на самом деле такой чиновник, где и как он жил, кому отошло наследство.
— Коли у чиновника в кухарках служили, значит, и распорядок блюд знаете? — принялась спрашивать Александра.
— А то ж! — оживилась собеседница. — И постные, и праздничные блюда все знаю и умею. И выпечку разную, и пирожное. Меня супруга-то Пал Палыча, пока жива была, учила всему. Даже всякие польские блюда, суп из рубца, бигос ихний с кислой капустой, клецки разные.
— Это хорошо, — сказала Александра, — а почему на вас столько всего надето?
Тут кухарка смутилась, сняла с головы часть платков, открывая обычное, не круглое даже лицо:
— Дак сундук-то мой мне не уволочь было! Надела все, что нашлось, теплее так, да сняла койку в подвале. А там… шуткуют лихие люди. Что на себе, еще не тронут, а коли рядом положишь, так сразу приберут!
Саша кивнула, вздохнула и повторила мантру про проверку и герцогиню.
Кухарка тоже вздохнула — руки у нее, кстати, были сухие и очень аккуратные — и ушла.
Оставшихся четверых кандидаток на должности горничных Александра принимала быстрее — спрашивала, не замужем ли, где живет в Питере, кто подсказал пойти в найм, записывала данные для Особого отдела и отпускала. И все равно, когда ушла последняя, за окном стояла почти ночь.
Вызвав колокольчиком Матрену, Саша приказала ей убрать чай и ложиться спать, а утром подать ей чай и кулебяку из свертка.
— Сами что ели?
— Каши наварили, матушка, — побледнев, ответила горничная, — копеечки со вчера остались, вот и прикупили крупы фунта два.
— Молодцы! — похвалила их Александра. — Пока кухарки нет, ты и будешь готовить. Вот на завтра рубль, хлеба купи да крупы, чтобы вы все сыты были. Дрова дворник приносит? С водой что?
Получив отчет про замену и разделение бочек, Саша наконец ушла спать. И почти час слушала сетования Шурочки на жестокость. По мнению барышни брать нужно было всех и сразу — чтобы спасти! Александра от нее отмахнулась, повернулась на другой бок и наконец заснула без сновидений.
Утро наступило рано — едва вышла газета, как в дом потянулись «ходоки» — желающие получить место в новом благотворительном учреждении. Люди приходили очень разные, порой горничные опасались даже запускать в здание огромных мужиков в овчинных тулупах или подозрительных женщин с бегающими глазками.
Пришлось будущей директрисе отдать дворнику приказ — поставить стол и стул у черной лестницы, и, если посетители являлись оттуда, Саша спускалась для короткого разговора.
Приходили и жулики, и прожектеры, воришки недовольно обшаривали взглядом пустой дом, кликуши пытались истерить, чтобы выбить несколько рублей милостыни, но Александра держалась кремнем, понимая, что назначенное ей жалованье придется отрабатывать все, до копейки.
Пока Матрена отливала ледяной водой очередную кликушу, а дворник пытался вытолкнуть дурную бабу за дверь, в холл вошел Медведев. Оценил ситуацию и так гаркнул, что в струнку вытянулось даже пламя свечи.
Кликуша вылетела за порог, Матрена схватилась за тряпку, чтобы собрать воду, дворник степенно поклонился и закрыл дверь.
— Мадемуазель Пешкова, — прапорщик вновь принял меланхоличный вид, — ее светлость просит вас приехать обсудить кандидатов на должности.
— Дайте мне десять минут, Ефим Александрович, — вздохнула девушка, — я возьму бумаги и оденусь.
Офицер коротко кивнул и остался в холле.
Когда Саша поднималась по лестнице, она вдруг услышала, как Медведев распекал дворника:
— Тебе что велено было? Оберегать!
— Так, вашбродь, сами же сказали, чтобы не заподозрил никто!
— Всю шваль вон гони! — потребовал прапорщик.
— Дак справляется мамзелька, вон как лихо с утра метлой Шкляровского отделала!
— Еще и жуликов прикармливаешь? — в голосе Медведева прорезалась такая сталь, что дворник жалко булькнул и пообещал больше никого не пускать.
Саша же, стоя за изгибом лестницы, спрятала вздох. И как она не подумала, что дом окружен пусть декоративной, но оградой? Дворник же при открытых воротах должен дежурить, а не у двери торчать! Ох, сколько всего можно узнать случайно! Или не случайно?
Отмахнувшись от дурных мыслей, Александра Николаевна взяла тетрадь с записями, стопку рекомендательных писем и отправилась во дворец ее светлости.
Глава 18
На этот раз встреча с Терезией Борисовной состоялась сугубо деловая. Подле герцогини сидел невзрачный человечек с выпуклыми белесо-голубыми глазами и перебирал бумаги, привезенные Александрой.
— Подделка, — очень тихо сказал он, откладывая несколько писем в сторону.
Саше хватило одного взгляда на отложенные им бумаги, чтобы вспомнить, кто их принес:
— Слишком идеальная дама, — сказала она, — я не смогла ее подловить на оговорках или ошибках, но именно эта идеальность меня насторожила. А еще то ощущение скрытого триумфа, с которым она покидала кабинет.
— Вы недурно разбираетесь в людях, мадемуазель, — одобрительно кивнула герцогиня, — я передам вашу просьбу проверить возможную кухарку в Особый отдел, а теперь давайте посмотрим на людей, которых меня настоятельно просят принять.
Александра спрятала вздох.
— Вы не обязаны их принимать, — напомнила ей герцогиня, — но это увеличит количество кандидатов. Не все приходят по объявлению.
— Вы правы, ваша светлость, — склонила голову Саша.
Человечек с белесыми глазами остался сидеть в углу у столика. Когда начали приглашать кандидатов, он будто случайно проводил рукой над стопкой рекомендательных писем, дипломов, похвальных грамот и прочих бумаг и… откладывал на угол фальшивки. Незаметно для посетителей, но явно для Александры и герцогини.
Дамы делали вид, что ничего особенного в этом не замечают, и расспрашивали кандидатов совместно. Ее светлость заботила репутация кандидата — она интересовалась прежним местом службы, рекомендациями, причинами, по которым тот или иной преподаватель желал сменить работу или взвалить на себя еще одну. Александра спрашивала другое — работал ли человек с маленькими ослабленными детьми? Как привык унимать шум в классе? Был ли опыт работы с девочками?
Когда первый кандидат на преподавание математики — профессор Петербургской академии — вышел за дверь, Терезия Борисовна обратилась к Саше:
— Мадемуазель Пешкова, я, кажется, понимаю, почему вы задавали такие вопросы, но, если вам не трудно, поясните, почему этот кандидат вызывает у вас отторжение?
— Все просто, ваша светлость. Господин профессор ищет подработку и готов читать лекции в нашей школе. Но кому он собирается их читать? Бедным забитым девочкам, многие из которых, возможно, не обучены грамоте? Уважаемый господин Бранницкий преподает со времен собственного окончания университета. Ему сейчас сорок семь лет. Значит, двадцать лет он общается исключительно со взрослыми людьми. Студентами, которые уважают его звание и знание. Благоговейно молчат на лекциях и трепещут на экзаменах. А у нас будут девочки. Плаксы. Капризули. Нервные дети, готовые обожать или ненавидеть. Боюсь, господин профессор не принесет им пользы, но навсегда отвратит от математики.
